Зелменяне
Шрифт:
Лишь в узком переулочке перед кладбищем появилась на каком-то заборе безымянная птичка — Цалел всю свою жизнь боролся, чтобы дали ей имя, — и зачирикала скучную песенку вместо знаменитого шопеновского траурного марша. Но все же безымянная птичка была достаточно вышколена, и там, на заборе, что перед кладбищем, она ему пропела известное четверостишие из собрания сочинений Гейне, том 1, страница 457:
Не прочтут унылый кадиш, Не отслужат мессы чинной, Ни24
Перевод Н. Зиминой.
Двое пьяных евреев совершили над Цалелом обряд. Гробовщики стояли с лопатами и высматривали, не перепадет ли им что-нибудь. Но им дали шиш. Было не до того.
Старый дядя Ича утирал большим платком слезы. По правде говоря, он, кажется, с Цалкой никогда и словом-то не обмолвился, но все же оплакивал его приличия ради, чтобы не осрамить покойника.
Знойный летний день.
Высоко в небе над самым кладбищем плавает маленькое белое облачко. Воздух прозрачен и чист, как будто и впрямь нет никакого воздуха. Лист на дереве не шелохнется.
Когда все уже ушли, у засыпанной могилы еще стояла Эстер, переписчица прописей. Наряженная в свою черную шаль, с горящими глазами, которые блестели на мучнисто-бледном, вытянутом лице, она до позднего вечера стояла с заломленными изнеженными руками над грустным холмиком.
Она плакала.
Ей, Эстер, переписчице прописей, и впрямь казалось, что она стоит над могилой той самой науки, одной из основоположниц которой она была.
Было позднее лето, внизу, в долине, пониже кладбища, цвела картошка.
И вот что спасли в последний момент из погибшего реб-зелменовского двора: двенадцать медных кастрюлек, восемь горшков, шестнадцать больших чугунов, три медных горлача и пять глиняных, шесть железных кочерег, четыре помела, семнадцать терок, восемнадцать помойных ведер, четыре ушата, совок для муки, мочалку, коробку из-под чая Высоцкого, бутыль черники, рогожу, еще довольно хорошую для того, чтобы обить ею дверь, муфту, котелок, что носил дядя Зиша, царство ему небесное, связку высушенных лимонных корок, один валенок — второй как в воду канул, — чернильницу, одну медную тарелку и весы, белую плитку кафеля для разделывания селедки, березовый чурбан. Дядя Фоля сорвал со стены фарфоровый ролик, а тетя Гита — мезузу с двери, — быть может, удастся где-нибудь в новых квартирах прибить.
Возле двора было черно от людей.
Как вам нравятся эти реб-Зелмочки? Покуда что они получают отличные квартиры!
— Неизвестно за что!
Набожные евреи, нахлебнички, с тростями в руках, с холеными бородами, целыми днями простаивали у реб-зелменовского двора и на разные лады обсуждали вопрос о Зелменовых. Во всем этом они усматривали Божий перст. Когда из-под лесов показывался Зелменов, на него сразу набрасывались, как на человека, который вышел от умирающего больного:
— Ну что? Таки плохо?
Но тут этот Зелменов становился
Вот так, по кусочку, Зелменовы растаскали весь двор; потихоньку, как скопище мышей, грызли его под строительными лесами, запихивали в ящики, разносили по нитке, как старую, трухлявую одежду. Потом, когда к домишкам подступили каменные стены новостройки, там, под лесами, нашли лишь опустевшее место реб-зелменовского двора, паутину, голые ребра стропил и больше ничего. Но ночью в реб-зелменовском дворе все еще вопрошал девичий голос:
— Хая, куда ты поставила лохань? Где лохань, а?
Все было кончено. По двору разливался мощный свет электрических ламп. Раздавался стук десятков топоров. Высоко над домами тяжело скрипел подъемный кран, подавая кирпичи к самым высоким этажам. Свет, охвативший все небо, струился по старым кровелькам окраинной улицы, отражался в маленьких окошках низких домишек, где во сне слышали, как рушатся последние стропила реб-зелменовского двора.
Моисей Кульбак
Моисей Кульбак известен в советской еврейской литературе как талантливейший поэт, прозаик и драматург, и трудно сказать, в каком из этих трех жанров он больший мастер, в каком жанре он своеобразнее. Строку Кульбака легко узнать, в какую бы жанровую ткань она ни была вплетена.
Моисей Соломонович Кульбак родился 20 марта 1896 года в городе Сморгони. С детства он тянулся к знанию. Экстерном он сдает экзамен на звание учителя, работает в школах и гимназиях Сморгони, Минска и Вильнюса, где он жил до 1928 года.
В 1928 году Кульбак переехал в Минск. Здесь, в столице Советской Белоруссии, он целиком отдался литературе. Он активно сотрудничает в периодической печати, работает в Академии наук БССР, печатает свои стихи, поэмы и драмы, поставившие его в первые ряды советской еврейской литературы.
Первые стихи и рассказы Кульбака печатались еще до Октябрьской революции. Уже в них сказалась любовь писателя к простому трудовому люду.
С большим вдохновением Кульбак воспел в своей поэме «Город» (1919) Великую Октябрьскую революцию. Поэма эта благотворно повлияла на тогда еще молодую еврейскую советскую поэзию.
В 1929 году выходит его сборник «Стихи и поэмы», в 1930-м — роман «Зелменяне», в 1933-м — лирико-сатирическая поэма «Чайльд Гарольд из Десны». В 1935 году был издан однотомник избранных произведений писателя.
В последние годы своей короткой жизни поэт и прозаик Моисей Кульбак посвящает себя драматургии. С большим успехом шла на подмостках советских еврейских театров его драма «Бойтрэ» (1936–1937). Его перу принадлежит также талантливая пьеса «Вениамин Магидов».
М. Кульбак выступает и как отличный переводчик. Он перевел на еврейский язык бессмертную комедию Гоголя «Ревизор». Янка Купала и Якуб Колас нашли в лице Кульбака чуткого, тонкого переводчика. Кульбак также перевел «Как закалялась сталь» Н. Островского.