Зелменяне

Кульбак Моисей

— А право голоса это дает?

— Конечно, дает.

Мрачному родственнику больше ничего и не надо было. Он продолжал сидеть на сундучке, тяжелый, приземистый, застывший, похожий на замшелый камень.

* * *

В доме все утопало во мраке и с жадностью впитывало в себя каждый шорох сна. В реб-зелменовский двор луна никогда не заглядывает вглубь.

Дядя Ича деликатно высвистывал свои сны. Кажется, где-то уже было сказано, что этот дядя не кричит во сне, а улыбается.

Вдруг

тетя Малкеле заерзала в постели и проснулась в страшном испуге.

— Ича, ты слышишь?

— Что такое?

— Ты не слышишь?

В темноте старая машина сама шила, не столько шила, сколько хрипло трещала и ломала иголки.

Дядя Ича, еще спящий, чуть просветленным уголком мозга с ужасом подумал было, что это мстит ему его прошлое: низкий домишко, керосиновая лампа, кочерга — весь старый еврейский скарб.

— Вот тебе на…

Бедная тетя с трудом зажгла спичку. И они увидели: в распахнутой суровой рубахе, съежившись волосатым комком, сидел у машины их гость и перекусывал зубами нитки.

— Ничего, ничего, — успокоил он их, — это я шью себе кое-что…

Дядя Ича соскочил с кровати. Он хотел знать со всей определенностью одно из двух:

— Вы что, сдурели или спятили?

Мостильщик молчал, потом поднял растрепанную голову и произнес с невозмутимым спокойствием, обращаясь главным образом к тете Малкеле:

— О родстве я уже не говорю. Родственник — это ничто. Но я хочу знать: евреи вы или нет? — И он поднялся с обидой. — Если вы еще евреи, так я говорю вам, что мне необходимо стать портным!

Ночь была тяжелая. Все снились кочерги, восьмилинейные лампы, огромные чугуны реб-зелменовского двора.

И выходной день не сулил добра.

Зелменовы готовы были друг друга сжить со свету. В такой мерзкий день до того нехорошо на душе, что не будь человека, с которым можно поссориться, — натворил бы Бог знает что.

Ровно в два часа дня ко двору подъехал автомобиль.

Из машины вышли трое. Два обыкновенных человека, руки в карманах, и один старый, с большой раздвоенной бородой, в расстегнутом на животе пальто и с помятой инженерской фуражкой на голове.

Вела их по двору Тонька.

Эти люди ощупали прогнившие бревна стен, потом вошли в каменный дом. У дяди Фоли они уселись и стали писать.

Тонька спустилась вниз, к обалдевшим Зелменовым:

— Кажется, что реб-зелменовский двор снесут.

— С какой стати?

У всех отнялись языки.

— Надо, — сказала она. — Он еще может рухнуть!

Тогда у всех потемнело в глазах. Разъяренный дядя Ича вылетел из дома с палкой в руке. В расстегнутой рубахе, без шапки, он размахивал своей длинной березовой палкой над обросшими зелменовскими головами:

— Разбойники, что вы молчите? Наш двор, кровь и пот отца!..

Бабы схватились за метлы и стали подметать двор. Вдруг

дядя отшвырнул свою дубину, ухватился за стену и залился слезами. Обнимая дом дяди Юды, он всхлипывал, как младенец:

— О Юда, брат мой, где ты? Жив ли ты еще?

Его плечи вздрагивали. Лишь теперь тетя Малкеле увидела, что у него, у дяди, почти целиком облысел затылок.

Более спокойные Зелменовы тем временем спасали, что было можно. Тетя Гита захлопнула ставни, вышла во двор и принялась таскать в дом доски и камни. Утробным голосом крикнула она оцепеневшим женщинам:

— Что вы стоите, как истуканы? Делайте что-нибудь!..

— Вы разве не видите, тетя, что я подметаю? — оправдывалась Хаеле.

Мужчины были заняты дядей Ичей, стояли вокруг него и следили, как бы он не сделал чего-нибудь такого, о чем он потом пожалеет. Дядя Ича все еще стоял у стены, бил себя в грудь и кричал:

— Ой, я поеду к Калинину!

Тогда Фалк спустился сверху, из дома, где сидела комиссия, подошел прямо к отцу и строго сказал:

— Отец, не кипятись, капитализм у нас отменен!

— Уйди, не то я разорву тебя, как селедку!

Хорошо еще, что Фалк не страшится необузданного характера своего отца.

— Не кипятись, — сказал он, — здесь построят фабрику!

А Тонька сказала:

— Хорош рабочий!

Тогда дядя набросился на нее:

— Тебе не нравится? Может быть, ты снимешь меня с работы? Иди ешь свинину! Думаешь, мы не видали поросенка на столе? Иди пей водку! Вы слышите, что я говорю? Виновата она! Это она хочет нас погубить!

— Что поделаешь, когда этот мамзер [19] все же покорит нас! — крикнула Фолина бабенка Тоньке прямо в лицо.

— Зишкина кровь!

— Вон со двора!

— Чтобы твоего духу здесь не было!

Бабы окружили ее своими развевающимися платками, как стая старых птиц. Они окружили ее, как стая птиц с переломанными крыльями. Счастье, что Цалел дяди Юды ворвался в их круг и заслонил собою Тоньку. Он то и дело приподнимал очки на побледневшем носу.

19

Незаконнорожденный (идиш).

— Что случилось, наивные люди? Вам же дадут хорошие квартиры! Что случилось?

— Квартиры — сортиры! Не надо нам ваших квартир! Дайте нам дожить наши годы в старом дворе…

* * *

Автомобиль загудел, выпустил маленькое облачко в сторону реб-зелменовского двора и исчез за углом.

Как почувствовал себя тогда двор? Реб-зелменовский двор почувствовал себя покинутым, одиноким, будто камень у дороги. Все молча разошлись по домам и сели обдумывать это дело.