Зелменяне

Кульбак Моисей

— Мистификация. Факты не подтверждаются.

Всем известно, что у Цалела дяди Юды умная голова. Дайте ему волю, и он будет отрицать даже самого себя.

Все же бумажка эта истинная. Известно, что после долгого пути в знойный летний день Бера прибыл в Минск.

Когда он вошел в дом, поднялся страшный плач. Весь двор сбежался, даже дядя Зиша зашел. Бера сел, принялся медленно стаскивать сапоги и сказал тете Малкеле:

— Мама, дай мне поесть!

Он уплетал с удручающей поспешностью, уставившись в потолок. Дядя Юда плюнул и вышел. Понемногу

все разошлись. Бера поел, надел сапоги и снова пошел воевать.

РЕБ-ЗЕЛМЕНОВСКИЙ ДВОР

Пруд

Бера уже работал тогда в милиции. Он вернулся с фронта, снова взобрался на отцовский жесткий топчан и отсыпался осенние месяцы под потертой шинелью. Он вдруг взял да и женился на Хаеле дяди Юды и ежедневно приносил ей на коромысле пару ведер воды, а она ему сразу создала спокойную жизнь. Хаеле тотчас же, как заполучила Беру, завела хозяйство и кошку.

Так что жил он спокойно.

В то время начали расшатываться основы реб-зелменовского двора: несколько лет двор крошился и ломался. Бера ходил среди всей этой тоски как чужой и терроризировал бедных Зелменовых.

Что же произошло за эти несколько лет в реб-зелменовском дворе?

За эти несколько лет здесь ничего не произошло.

Двор, в сущности, был почти мертв. Он стал уже ни на что не способен, лишь глотал, как воздух, отовсюду слухи, а потом эти слухи грыз и прожевывал, как человек, лишенный аппетита.

Смерть дяди Зиши, видимо, и была последним крупным событием. Теперь двор походил на русло реки, из которого отвели воду. Ничего как будто не произошло. Здесь только мимоходом прошла революция и захватила с собой по пути нескольких человек, которые ей понадобились, остальное же осталось лежать, как пустая скорлупа.

Итак, на что же похож реб-зелменовский двор?

Реб-зелменовский двор похож на старый пруд, вода в котором загнила. Она зеленеет под свисающими ветвями; сам воздух больной, хотя золотой карась порой еще бултыхнется в тине, и тогда морщится толстая зеленая кожа воды.

Так что напрасно Тонька и Фалк вернулись однажды звездным, бледным рассветом из своего далекого города домой.

И действительно — что их понесло сюда?

Реб-зелменовский двор встретил их глубокой тоской — залатанным оконным стеклом, дырявой крышей и пустой бутылкой из-под керосина.

В то раннее утро вернувшиеся сорванцы слонялись по двору, глядя на все широко раскрытыми глазами и всему удивляясь. Молчаливые и чужие, с лицами, отшлифованными ветром, они смотрели на бородатых Зелменовых как на остатки какого-то древнего племени, и, быть может, это сплетни, кто знает, но говорят, что Тонька тогда вдруг возьми да и скажи:

— Гляди-ка! Вы еще живы?

Выходит, что Зелменовым и жить уже не надо!

В реб-зелменовском дворе тлело дикое любопытство. Бородатые Зелменовы ходили на цыпочках и долго смотрели из-под бровей на сорванцов, ждали, что вот они наконец выложат куски золота и подарки для бедных родственников.

Потом

оказалось, что это, прости Господи, самая что ни на есть голь. Более того: обнаружился сплошной разврат, выяснилось, что всем известное письмо из Владивостока об их женитьбе было всего лишь насмешкой над обывательскими представлениями реб-зелменовского двора, который еще надеялся найти утешение в своих детях.

Проделка с письмом, говорят, дело рук Зишкиной дочки, но это ничтожество Фалк на самом деле вообразил себе Бог знает что и уже всерьез хотел платить ей алименты, когда она родила ребенка, во всяком случае не от него.

— Боже милосердный, ведь можно умереть от одних огорчений!

В тот звездный, предутренний час Тонька дяди Зиши привезла с собой издалека младенца, нисколько не похожего на еврея, а Фалк вернулся с исхудалым лицом и мутным взглядом опытного мужчины. На руке его чернел наколотый иглой якорь с обвитой вокруг него змеей — совсем как у арестанта.

Клеймо на руке Фалка наводило на ужасные мысли. Сначала пришло в голову, что этот молодец убил человека. Потом кое-как дознались, что это матросская примета. При попытке узнать точнее, что, собственно говоря, сие означает, следовал тут же на месте короткий ответ:

— Не ваше дело!

— Не вмешивайтесь, когда вас не просят!

Двор замкнулся в себе, и разговоры об этом прекратились. Так поступают Зелменовы. Двор перешел на шепот, то есть уста, которые жаждали высказаться, произносили слово лишь тогда, когда к ним приникало вплотную волосатое ухо, и забавно было видеть, как рука над большим ухом заслоняла позорную тайну Зишкиной девки:

— От чтения «Слушай, Израиль!», брат, не забеременеешь!..

После нескольких дней сплетен и огорчений реб-зелменовскому двору стало в конечном счете ясно: Тонька курит табак, пьет водку и плодит байстрюков, а на совести у этого ничтожества Фалка тоже непристойная любовь с какой-то Кондратьевой.

* * *

Цалка дяди Юды вертится по двору и ищет возможности расследовать историю Тонькиного ребенка. Он, который от любви стал уже тощим, как палка, ходит по квартирам и следит, чтобы никто не проронил доброго слова о его возлюбленной; он не стесняется даже просиживать целыми вечерами у тети Гиты и потихоньку точить ее:

— Вот увидите, тетя, из нее уже ничего хорошего не получится… Она слишком далеко зашла…

Тетя Гита его не слушает — она сидит и молится.

Цалел ведет себя некрасиво по отношению к Тоньке. Быть может, ему это надо простить, хотя бы за одно то, что в начале весны он выворотил камни из земли возле дома и на этом месте разбил садик с цветами. Известно для чего! Разве он не устроил этот садик в память того летнего дня, когда пошел с Тонькой к речке купаться?

Долгое лето просидел Цалел в этом садике, на низкой скамье, сидел и думал, а кругом из всех окон Зелменовы указывали на него пальцами:

— Вон сидит этот ненормальный, который не сумел справиться с Зишкиной дочкой!