Зеленый король
Шрифт:
— Не пытайтесь напоить меня, — сказал Таррас, один опустошивший к этому моменту три четверти бутылки. — Я — грузин по национальности, значит, почти русский или по крайней мере советский человек. И хотя я американец до мозга костей, в моих жилах течет грузинская и украинская кровь. И какой бы крепкой ни была ваша грузинская водка,..
— Несим привез ее из Тбилиси.
— Великолепная водка.
— Я не хочу надоедать вам своими историями.
— Не будьте ослом, студент Климрод. Вы же прекрасно знаете, с каким интересом и даже волнением я слушаю
— Буним Аниелевич. Он умер. В один прекрасный день в восточных странах ему не нашлось места, и он уехал в Израиль. Его убили в Иордании во время шестидневной войны. Кстати, имя он носил уже другое.
Настала ночь, в десять часов с чем-то Реб сказал, что проголодался. Таррас попытался было встать, но, сделав несколько шагов, почувствовал, что его дом и, видимо, весь скалистый мыс, уткнувшийся в Атлантику, накренился. Поэтому он снова сел в кресло с подушками, подумав, что в данный момент у него самый богатый в мире слуга. Дождь перестал — слава Богу, хоть океан успокоился, стало тихо, только легкие звуки, похожие на урчание спящей собаки, еле слышно доносились с моря.
Реб принес омлет с салом и базиликом, который сам приготовил. Они разделили его и съели, запивая водкой; Джордж Таррас открыл вторую бутылку.
— Рассказывать другие истории, Джордж?
— Если надо, то можете даже сочинить их.
— Но я их и сочиняю, Джордж, а как вы думали?
Затем пошли рассказы об охоте в Австрии, о визите к Симону Визенталю, о погоне между Зальцбургом и Мертвыми горами, озере под Топлицем, смерти Дова Лазаруса, вплоть до встречи с запуганным человеком, у которого было четыре паспорта на четыре разные фамилии… «Эйхман, представляете!»
Таррас уже дремал. Наконец совсем заснул. На следующий день он проснулся после полудня; язык был ватным, а в доме — полная тишина. Хозяин подумал, что остался в доме один. Он поспешил вниз и увидел Реба с телефонной трубкой в руке, тот говорил по-португальски, потом во время следующих переговоров…
— Кофе готов, — сказал Реб, прикрыв ладонью микрофон. — Еще горячий. В кухне.
…продолжал говорить по-английски, затем по-немецки, по-испански и по-французски. За окном прояснилось, погода была великолепной, небо — безоблачное, но уже поднимался ветер. Они решили пройтись по песчаному пляжу.
— Я сам добрался до постели или вы меня отнесли?
— И то, и другое в каком-то смысле. Адольф и Бенита сидели на своем посту и выглядели глупее, чем обычно.
— Реб, — сказал вдруг Таррас, — я хочу принимать в этом участие.
Он поймал взгляд серых глаз, и очень странное смущение, такое же, как тридцать один год назад в Маутхаузене, вновь охватило его, но Таррас продолжал: — Я не так уж и стар. И вы прекрасно понимаете, на что я намекаю: на тот бой, который рано или поздно вы начнете или вам придется начать… Не знаю только, развяжете ли вы его сами или вынуждены будете принять. Я — за первый вариант.
Реб нагнулся, поднял
— Вы уверены, что они живы?
— Абсолютно. Ведь я тоже жив. Реб разулся и вошел в воду, не обращая внимания то, что замочил полотняные брюки.
— Я еще не принял решения, — сказал он, покачав головой. — Пока бразильцы меня не трогают. Так же люди из Каракаса и Боготы.
— Так будет продолжаться недолго, и вы это знаете.
Молчание.
Реб снял майку. Обнажившись по пояс, он очень спокойно лег на воду, погрузился целиком, только лицо осталось на поверхности, глаза были широко открыты, чуть вытаращены и чем-то напоминали глаза утопленника. Таррас сел на свой любимый камень.
— Я не хочу оставаться в стороне, Реб, прошу вас. Очень прошу.
Реб исчез под водой, на этот раз нырнул и только через две бесконечные минуты появился на поверхности. Подплыл к скалам, разделся догола, выжал мокрую одежду и надел снова.
— Вы были там только один раз, Джордж.
— Я терпеть не могу жару. Но не в лесорубы же я к вам нанимаюсь!
Снова молчание. Реб зашнуровывал свои теннисные туфли. И вдруг замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри:
— Я же сказал, что еще не принял решения. Так оно и есть. Я могу продолжать жить, как живу сейчас, оставив все по-прежнему.
— Сколько компаний вы на этот раз подключили?
— Сто одиннадцать.
— Официально они никак не связаны между собой?
— Никак.
— Существует ли малейший риск, что когда-нибудь кто-нибудь обнаружит, что вы единственный и подлинный их владелец?
— Не думаю.
Таррас размышлял. И наконец сказал:
— Вы правы. Конечно, можно «продолжать жить, как сейчас», по вашему выражению. В худшем случае одну из ваших ста одиннадцати компаний в чем-то могут обвинить, но полагаю, у каждой есть своя свора адвокатов, один изворотливее другого. И я припоминаю, что кое-кто из ваших людей заседает даже в правительствах. Кажется, один из них — личный советник бразильского президента?
Реб улыбнулся:
— Да.
— Единственная реальная опасность, — продолжал Таррас, — революция, подобная кубинской, в Бразилии, Венесуэле и Колумбии. В принципе это маловероятно в ближайшие двадцать лет. И кроме того, всегда ведь можно договориться с небом, даже если оно красное. У вас по-прежнему великолепные связи с кремлевскими деятелями?
— По-прежнему.
— Через Поля, Несима и этого американского коллекционера, собирающего живопись, а также другого, француза с рыкающим акцентом?
— Да, но есть и другие.
Таррасу даже удалось улыбнуться:
— Боже мой, Реб, вы же многонациональная компания в одном лице. Что я говорю! Вы — несколько таких компаний вместе. Наверное, вам ничего не стоит купить «Дженерал моторс» или «Эксон». Если не тех и других вместе. Я не ошибаюсь?
— Я об этом никогда не думал.
Они снова пошли рядом по дороге к дому.