Зеленый Дом
Шрифт:
– И что же, Фусия, все так и вышло?
– Вот так, – сказал Ирикуо. – Разве вы не знаете, на Новый год всех отпускают. В коридоре остался только один, надо отнять у него ключи, пока он не бросил их за решетку. Все зависит от этого, ребята.
– Открывай же, Чанго, – сказал Фусия. – У меня уже нет терпения, Чанго, открывай.
– Тебе бы лучше остаться, япончик, – сказал Чанго. – Год пройдет быстро. Нам нечего терять, но, если дело не выгорит, тебе туго придется – прибавят года два.
Но Фусия его не послушал. Они вышли из камеры. В коридоре никого не было, только возле решетки сидел стражник с бутылкой в руке.
– Я хватил его по голове ножкой от койки, и он упал на пол, – сказал Фусия. – Кажется, я убил его, Чанго.
– Живей, идиот, ключи уже у меня, – сказал Ирикуо. – Бегом через двор. Ты вытащил
– Пусти меня вперед, – сказал Чанго. – Те, что у ворот, тоже, наверное, пьяны.
– Но они не спали, старик, – сказал Фусия. – Их было двое, и они играли в кости. Ну и обалдели же они, когда увидели нас.
Ирикуо направил на них револьвер: пусть отпирают ворота, суки, не то он изрешетит их пулями. И если только вздумают кричать, он их, ублюдков, тут же пришьет, да поживей, или он всадит в них всю обойму.
– Свяжи их, япончик, – сказал Чанго. – Их же ремнями свяжи. И в рот засунь галстук. Быстрее, япончик, быстрее.
– Ворота не отпираются, Чанго, – сказал Ирикуо. – Ни один ключ не подходит. Горим, ребята. Близок локоть, да не укусишь.
– Не может быть, какой-нибудь должен подойти, попробуй еще, – сказал Чанго. – Что ты делаешь, парень, зачем ты их топчешь ногами?
– А зачем ты их топтал ногами, Фусия? – сказал Акилино. – Не понимаю, ведь в такую минуту человек думает только о том, чтобы сбежать.
– Я был зол на всех этих псов, – сказал Фусия. – Как они с нами обращались, старик! Знаешь, я их так отделал, что они попали в больницу. В газетах писали про жестокость японцев, про восточную мстительность. Мне смешно было это читать, Акилино, ведь я никогда не выезжал из Кампо Гранде и был таким же бразильцем, как всякий другой.
Теперь ты перуанец, Фусия, – сказал Акилино. – Когда я с тобой познакомился в Мойобамбе, ты еще мог сойти за бразильца, у тебя был немножко странный выговор. А теперь ты говоришь как здешние.
– Я ни бразилец, ни перуанец, – сказал Фусия. – Дерьмо, подонок – вот кто я теперь, старик.
– С чего ты так озверел? – сказал Ирикуо. – Зачем ты их избил? Если нас схватят, они спустят с нас шкуру.
– Ладно, сматываемся, сейчас не время спорить, – сказал Чанго. – Мы с Ирикуо спрячемся, а ты, япончик, поскорей уводи машину и гони к нам.
– На кладбище? – сказал Акилино. – Это не по-христиански.
– Они были не христиане, а бандиты, – сказал Фусия. – В газетах писали, что они пришли на кладбище грабить могилы. Таковы люди, старик.
– А ты угнал машину у турка? – сказал Акилино. – Как же так получилось, что их схватили, а тебя нет?
– Они всю ночь прождали меня на кладбище, – сказал Фусия. – Полиция схватила их на рассвете. А я уже был далеко от Кампо Гранде.
– Значит, ты их предал, Фусия, – сказал Акилино.
– А разве я не предал всех на свете? – сказал Фусия. – Как я поступил с Пантачей и с уамбисами [12] ? Как я поступил с Хумом, старик?
– Но ведь тогда ты не был плохим человеком, – сказал Акилино. – Ты сам говорил, что был честным парнем.
12
Уамбисы – воинственное индейское племя, обитающее в сельве.
Пока не попал в тюрьму, – сказал Фусия. – Там я перестал быть честным.
– А как ты очутился в Перу? – сказал Акилино. – Ведь Кампо Гранде, должно быть, где-то очень далеко.
– В Матто Гроссо, старик, – сказал Фусия. – В газетах писали – японец пробирается в Боливию. Но я был не так глуп, Акилино. Я долгое время скрывался, мотаясь с места на место, и наконец попал в Манаос. А оттуда было уже легко добраться до Икитоса.
Там ты и познакомился с сеньором Хулио Реатеги, Фусия? – сказал Акилино.
В тот раз я с ним еще лично не познакомился, – сказал Фусия, – но услышал о нем.
– Ну и жизнь у тебя была, Фусия, – сказал Акилино. – Сколько ты всего видел, сколько путешествовал! Мне нравится слушать тебя, если бы ты знал, до чего это интересно! А тебе разве не нравится рассказывать мне все это? Так и время проходит быстрее, чувствуешь?
– Нет, старик, – сказал Фусия. – Ничего я не чувствую, кроме холода.
Проносясь через область дюн, ветер, дующий с Кордильер, насыщается песком и мчится дальше, вдоль русла реки,
13
Ранчерия – дом, где живут батраки.
Сколько историй можно услышать вечером в Пьюре! Крестьяне толкуют о всходах, женщины в своем углу сплетничают за стряпней. Мужчины попивают золотистую чичу – кукурузную водку, до того крепкую, что у приезжих выступают слезы на глазах, когда они в первый раз пробуют ее. Дети возятся на земляном полу, дерутся, затыкают ходы, проделанные червями, мастерят ловушки для игуан или, притихнув, с широко раскрытыми глазами слушают рассказы взрослых: о разбойниках, которые в ущельях Канчаке, Хуанкабамбы и Айабаке подстерегают путников, чтобы ограбить их, а то и зарезать; о заброшенных домах, где бродят призраки – не находящие успокоения грешные души; о чудодейственных зельях колдунов; о кладах, которые зарыты там, где из-под земли доносятся стоны и звон цепей; о междоусобицах монтонерос [14] , которые конными отрядами носятся по пескам и сшибаются, вздымая огромные тучи пыли, занимают селения и целые округа, реквизируют скот, силой набирают в свое войско мужчин и за все платят бумажками, называя их государственными бонами; многие еще подростками видели, как монтонерос вихрем ворвались в Пьюру, разбили палатки на Пласа де Армас и рассыпались по городу в своих красно-синих формах. А сколько историй рассказывают о поединках, о супружеских изменах и кровавых расправах, о женщинах, которые видели, как статуя Богородицы в соборе плакала, Христос на распятии поднял руку, младенец Иисус украдкой улыбнулся.
14
Монтонерос – повстанцы-партизаны, составлявшие войска всякого рода каудильо и кондотьеров. Отряды монтонерос играли немаловажную роль в гражданских войнах, смутах и путчах, которыми полна история почти всех стран Латинской Америки.
По субботам обычно устраиваются гулянья. Веселье, как электрический ток, пробегает по Мангачерии, Кастилье, Гальинасере, лачугам на берегу реки. По всей Пьюре слышатся тонады и пасильи, медленные вальсы, уайюны, которые горцы танцуют, притоптывая босыми ногами, быстрые маринеры, тристе и фуги де тендера Когда начинается пьянство и смолкают песни, бренчание гитар, громыханье кахонов [15] и плач арф, из ранчерий, которые стеной опоясывают Пьюру, внезапно появляются тени, не страшащиеся ветра и песка. Это молодые пары, которые спешат в рощу рожковых деревьев, осеняющую зыбучие пески, на укромные пляжи, в гроты, глядящие в сторону Катакаоса, а самые смелые – на окраину, где начинается пустыня.
15
Кахон – ударный музыкальный инструмент, по-видимому завезенный в Латинскую Америку из Конго, род барабана в форме ящика.