Зеленый череп

Валентайн Марк

Я, в свою очередь, разыскал врача Мостина — Хокинса, назвавшись медиком-консультантом при его страховой компании. Хотя протокол требовал приезда окружной полиции, стражи закона положились на уверенность Хокинса в сердечном приступе как причине смерти. Он признался, что вполне рассчитывал — и надеялся, ибо Мостин щедро платил, — что его клиент проживет еще несколько лет, но кончина наступила раньше, и это ни в чем не противоречило воззрениям медицинской науки. Я спросил, не могла ли послужить толчком некая неприятность, даже потрясение. Доктор любезно ответил, что это весьма возможно.

Мне было ясно, что Холмс в своих поисках придерживался какой-то определенной линии, хотя я не понимал какой. На следующий день он надолго ушел из дома, сказав лишь, что собирается навестить одного нового,

независимого производителя спичек. Поэтому я немного опешил, когда вскоре после нашего визита в дом Мостина чистильщик Виктор пожаловал к нам собственной персоной — взъерошенный и явно переполненный новостями.

— Я сделал точно по-вашему, мистер Холмс. Засел в кондитерской против логова этого изобретателя, Раффлза, и стал наблюдать. Пришлось с десяток булочек слопать, пока этот ваш приятель не вышел, а булочки-то денег стоят. — Звон монет. — Ну, спасибо вам, сэр, преогромное. В общем, часы прошли, пока он не закрыл лавочку — осматривается, значит, и вострит лыжи. Но я иду за ним, как вы велели…

— Видите, Ватсон, никто не обращает внимания на мальчишек, праздно шатающихся или озорничающих. Чем им еще заниматься? Идеальная маскировка: естественное поведение. Ну и куда же… гм… направился изобретатель Раффлз?

— В Челси, сэр, где все художники с анархистами — в «Черной бумаге» они всегда плетут заговоры, факт.

— Так и есть, Виктор. И с кем же они в сговоре?

— Это-то я и хотел узнать. Он чешет к двери во дворе на Блит-стрит и все, понимаете ли, озирается — вороватый такой, как говорится. Но меня не замечает. Стучит, значит, ждет, и вроде как глазок открывается, только мне ничего не видно. А потом дверь трах! — и распахивается, а он начинает трещать без умолку, и его впускают. И он там недолго торчит, минут двадцать.

— Рассмотрел что-нибудь, когда дверь отворилась?

— А то. Потрясно… простите, сэр, — ужасно.

— Уверен, Виктор?

— Не сойти мне с этого места, сэр.

— Что ж, достаточно.

Я переводил взгляд с одного на другого.

— Вы о чем?

Холмс вскинул брови:

— Он видел Смерть, Ватсон. Верно? Существо, которое явилось в сад мистера Мостина.

Юнец торжественно кивнул.

Холмс не терял времени. Расспросив мальчугана и щедро вознаградив его, мы поймали кеб и отправились в указанный квартал, неприметный и загадочный. Неподалеку от места Холмс нанял в помощники еще одну оборванку — слепую торговку спичками. Хватило соверена — она мгновенно отрепетировала роль. Вид у нее был донельзя прискорбный, но торговка ухитрилась изобразить еще большее убожество и принялась стучать в дверь слабым стуком, взывая о помощи. Сперва в оконце возникло лицо и рявкнуло на нее, однако нищенка зашаталась и стала вновь плакать и умолять. Фигура в проеме ненадолго исчезла, а затем дверь очень медленно отворилась. Мы отбросили всякие церемонии и устремились к щели. Девчонка бросилась наутек; послышались резкий вскрик, топот — и мы ворвались внутрь.

В углу бедно обставленной комнаты стояло и гневно взирало на нас создание, закутанное в плащ: торчала лысая, сморщенная, костлявая голова; скудная плоть, где еще оставалась, была отвратительного мертвенно-бледного цвета.

— Не знаю, кто вы или что, — молвил Холмс, — но ваша деятельность окончена. У меня есть доказательства вашей причастности к гибели двух человек.

Глаза существа были полны ненависти, и оно лихорадочно обдумывало побег из западни. Затем взор потускнел, и череп понурился, прежде чем взглянул в нашу сторону вновь.

— Для суда у вас нет никаких улик. Но, может быть, пора остановиться. Надеюсь, вы не будете столь строги, когда услышите мою историю.

Я опешил и почувствовал, что даже непроницаемый Холмс был застигнут врасплох. Ибо голос принадлежал благородной женщине — чистый и благозвучный. Она указала на пару грубых стульев. Мы сели и вопрошающе взглянули на нее.

— Мое имя не имеет значения. Я родилась в колонии — Гвиане, где моя мать, еще молодая, погибла в сточных водах. В младенчестве мной занимались отец и нянька-туземка, но в тамошней нездоровой атмосфере папа тоже вскоре скончался от какого-то недуга. У нас не было близкой родни, однако имелся дальний родственник, который однажды посетил колонию и познакомился с моим отцом перед отплытием в Англию. Я обнаружила, что меня — и родительское состояние —

препоручили этому человеку, по каковой причине я прибыла в страну, никогда не бывшую мне домом. Дальнейшее вас вряд ли удивит. Сей, с позволения сказать, родственник и опекун заявил, что дела моего отца пришли в упадок и он сам разорится, если заплатит все долги. Мне придется работать. Меня отослали на спичечную фабрику «Лифант и Брей» и поселили неподалеку, в жалком жилище. После этого — мне было двенадцать, прошу учесть — моя жизнь свелась к нескончаемому монотонному труду под грубым присмотром, ее условия были ужасны. Опекуна я видела редко, он появлялся лишь с целью удостовериться, что я еще жива. Тот факт, что я была образованна и подготовлена к более благопристойному существованию, лишь ухудшил дело. Мастер Уолвис возненавидел меня. Я думаю, он был в сговоре с моим опекуном, ибо видела, как они совещались. Мое естественное неприятие таких условий означало, что этот негодяй был вправе издеваться надо мной, бранить, бить и штрафовать. Сбежать оттуда не было ни малейшей возможности: за мной неусыпно следили, да и денег я не имела.

— Это очень печально, мэм, — признал я.

— Так живет множество ваших собратьев. Я бы там и осталась, если бы не воспользовалась случаем. Вы помните, конечно, большую акцию протеста, устроенную работницами спичечных фабрик несколько лет тому назад? Я с гордостью признаюсь, что была в числе агитаторов. После многих перипетий владельцы допустили на фабрики инспекцию — несколько видных персон из числа сочувствующих; все это было, конечно, умело разыграно. Но среди тех инспекторов нашлись проницательные люди, которые догадались об истине и нарочно отстали от процессии, чтобы выведать нелицеприятную правду. Я быстро поделилась своей историей с мистером Шардлоу, радикалом; он был потрясен и пообещал мне добиться справедливости. Сейчас я знаю, что он наведался к моему опекуну и от моего имени добился от него некоего соглашения: мистер Шардлоу — адвокат и прирожденный оратор. По освобождении я как могла помогала тем, кто остался. Ужасный желтый фосфор, который использует в производстве «Лифант и Брей», необходимо запретить, благо имеются безвредные альтернативы. За это я боролась. Но мне самой было уже не помочь.

— У вас фосфорный некроз челюсти, мэм? Плохо дело.

— Совершенно верно, доктор Ватсон. Симптомы перед вами.

Я повернулся к Холмсу:

— Эта болезнь развивается при длительной работе с ядовитыми химикатами, которые применяются в спичечном производстве. Кожа становится зеленовато-бледной, скуловые кости проваливаются, полностью выпадают волосы, плоть усыхает. Заболевание неизлечимо. Но ваш случай, мэм, — простите меня — относится к исключительно тяжелым.

— Болезнь зашла далеко, доктор. Но коль скоро я не в силах скрыть ее разрушительное действие, я решила его подчеркнуть, чтобы выглядеть еще страшнее. Потому что я вознамерилась поставить моих мучителей лицом к лицу с деянием их рук. При помощи театрального грима я могла поселить в их сердцах ужас и столкнуть со своего рода материализацией причиненного зла. Мое искусство сработало на славу. Вышло даже лучше, чем я рассчитывала. Бедняга Уолвис вконец обезумел и улепетывал во весь опор, пока не разбился насмерть. Тогда как…

Она запнулась.

— Мостин, — подсказал Холмс.

— Да. Я вижу, вам все известно. Мостин был полон страха уже после моего маленького послания.

— Горелые спички, — вставил я.

— Правильно, доктор. В этом деле вы мне, конечно, помогли.

— Я… Но чем же?

— Я с большим удовольствием прочла ваш отчет о пяти апельсиновых зернышках, посланных в качестве грозного предупреждения. Как, подозреваю, и половина Лондона. Эта история натолкнула меня на мысль.

— Вот я и вижу, — сухо заметил Холмс.

— Мостин был завзятым противником реформ в спичечном производстве и в качестве главного инвестора «Лифант и Брей» являлся помехой моим планам. Нужно было его убрать. Я рассудила, что мой опекун наверняка слышал о странной смерти своего подельника, мастера Уолвиса. Он не мог быть уверен, что ее причиной явился, как всем казалось, несчастный случай. Мостин вряд ли бы усомнился в значении присланного пакетика с горелыми спичками. И даже менее хитрый подлец смекнул бы, что семь спичек означают семь дней. Выражение его лица, когда я подняла оконную раму и устремилась на него, не поддается описанию. И все же оно было не таким ужасным, какой он сделал меня.