Зеленый чай
Шрифт:
Года четыре назад я взялся за труд, посвященный религиозной метафизике античного мира. Работа эта потребовала от меня долг часов размышлений и чтения.
— Как я понимаю, — сказал я, — работа посвящалась истинным религиозным воззрениям интеллектуальных язычников, далеких от идолопоклонничества? Область широкая и весьма интересная.
— Да, но не слишком благоприятная для разума — я имею в виду разум христианина. Все течения религиозной мысли язычества сплетаются в причудливый узел, в который с дьявольской проницательностью вплетено их искусство и образ жизни. Изучающий этот предмет неизбежно проникается его гаснущим очарованием, тут-то его и подстерегает меч Немезиды. Прости меня Господь!
Работал я днем и ночью. Дома, на прогулке — всюду я размышлял о предмете своего труда. Тема эта пропитала меня
Он тяжело вздохнул.
— По моему мнению, каждый, кто всерьез занялся писательским трудом, должен поддерживать свои силы, по выражению моего друга, каким-либо стимулятором — чаем, кофе, табаком! Видимо, при такой работе затрачивается некое вещество, запасы которого в организме требуют постоянного пополнения, или же разум, погруженный в размышления, может покинуть тело, если связь с последним не будет поддерживаться приятными физическими ощущениями. Как бы то ни было, я почувствовал необходимость в подкрепляющем средстве и нашел его. Это был чай — сначала простой черный чай, заваренный обычным способом, довольно слабый. Но пил я очень много и постепенно заваривал его все крепче и крепче. Черный чай никогда не вызывал у меня неприятных ощущений. Потом я попробовал зеленый чай. Этот напиток показался мне куда приятнее, он освежал и усиливал мыслительные способности так заметно, что я начал пить его все чаще и чаще, однако заваривал не крепче, чем это принято. Живя в этом тихом доме, я написал довольно много. Работал я в основном в этой комнате. Засиживался допоздна, и у меня вошло в привычку то и дело прихлебывать зеленый чай. На столе у меня стоял небольшой чайник, и с одиннадцати часов вечера до утра — обычного моего времени отхода ко сну — я заваривал чай раза два или три.
Каждый день я ездил в город. Жизнь я вел отнюдь не отшельническую и, хотя и имел обыкновение просиживать час-другой в библиотеке, просматривая труды знаменитых авторов, в состоянии моем, насколько могу судить, не было ничего болезненного. С друзьями я встречался не реже обычного, получал от этих встреч огромное удовольствие. Пожалуй, никогда я не радовался жизни так, как в те дни.
Однажды я познакомился с человеком, владевшим редкими старинными книгами, изданными в Германии на средневековой латыни, и был очень рад, когда он разрешил мне почитать их. Книги эти хранились у него дома, в отдаленном уголке Сити. Как-то раз я задержался у него дольше, чем предполагал, и, выйдя на улицу, не обнаружил поблизости кэба и решил отправиться домой на омнибусе, маршрут которого пролегает мимо моего дома.
Если вы заметили, на полпути отсюда стоит старинный дом с четырьмя высокими тополями у входа. Когда мы добрались до этого дома, было гораздо темнее, чем сейчас. В этом месте вышел последний пассажир, и в омнибусе остался я один. Мы быстро двинулись вперед. Сумерки сгущались. Я откинулся на спинку сиденья и погрузился в дремоту.
В омнибусе стало почти совсем темно. В противоположном углу, в переднем конце салона, замелькали два круглых красноватых блика величиной примерно с небольшую пуговицу. Разделяло их не более двух дюймов. Не зная, чем себя занять, я задумался над этой, казалось, сущей безделицей. Откуда падает этот слабый, но глубокий красный свет и от чего — от стеклянных бусин, пуговиц, елочных украшений — он отражается? Омнибус тихо покачивался, до дома оставалось еще около мили. Красные пятнышки, загадку которых я так и не разрешил, вдруг повели себя очень странно — резко дернувшись, они, не меняя положения относительно друг друга, двинулись вниз, потом, спустившись на пол, столь же внезапно подскочили до уровня сиденья и исчезли.
Пятнышки эти всерьез раздразнили мое любопытство, но, успел я как следует задуматься, как они загорелись вновь, так рядом, почти над полом, снова исчезли и появились опять, в том же углу.
Не сводя глаз со странных огоньков, я, не вставая с сиденья, медленно двинулся в их сторону.
Темнота в салоне сгущалась все больше. Я склонился к красным пятнышкам, чтобы получше рассмотреть их. В ответ они тоже чуть сдвинулись. Глаза мои различили смутный черный силуэт; вскоре я довольно
Я отодвинулся, опасаясь, как бы она не бросилась на меня, подумалось, что, должно быть, уродливую зверушку забыл в oмнибусе кто-то из пассажиров. Стремясь получше узнать ее характер, но не желая рисковать пальцами, я осторожно потыкал ее зонтиком. Он беспрепятственно проткнул зверька насквозь. Я двигал его сквозь обезьянку вперед и назад, не ощущая ни малейшего сопротивления.
Не могу описать, какой ужас я ощутил. Я предположил, что странный зверек мне примерещился и засомневался в собственном здоровье. Потом я в панике обнаружил, что не могу отвести взгляда от пылающих глаз чудовища. Зверек отскочил назад, в угол салона, а я, не помню как, рванулся к двери, высунул голову наружу и с жадностью вдохнул прохладный ночной воздух, глядя на пробегающие мимо огни и деревья и радуясь благополучному возвращен в реальный мир.
Я остановил омнибус, расплатился с кучером и вышел. Кучер подозрительно взглянул на меня. Наверно, выглядел я и вправду странновато: никогда со мной не случалось ничего подобного.
Глава 7. Путешествие: этап первый
Когда омнибус отъехал, оставив меня на дороге, я огляделся, желая убедиться, не выскочила ли обезьянка следом за мной. К моей радости, ее нигде не было. Трудно передать, какое потрясение я пережил; избавившись от наваждения, как я полагал, навсегда, я ощутил неописуемый восторг.
До дома оставалось всего две-три сотни шагов. Вдоль дороги тянулся кирпичный забор, за ним темнела живая изгородь из тиса или еще какого-то вечнозеленого кустарника, а внутри, если вы заметили, длинной аллеей растут высокие стройные деревья.
Кирпичная стена достигала мне почти до плеча, и, случайно подняв глаза, я обнаружил, что неподалеку от меня по гребню, крадучись, на четвереньках скачет та самая обезьяна. Я замер на месте, глядя на нее с ужасом и ненавистью. Остановился я — остановилась и она. Обезьянка уселась на краю стены, сложив длинные руки на коленях, и взглянула на меня. Было слишком темно, чтобы разглядеть очертания твари, однако яркий свет ее глаз еще не разгорелся в полную силу. Тем не менее я хорошо различал эти мутные красноватые огоньки. Зверь не скалил зубы, не проявлял раздражения, лишь угрюмо и пристально взирал на меня.
Я невольно попятился и застыл на середине дороги, не сводя глаз со зверька. Он не шелохнулся.
Надо было что-то предпринимать. Я быстро зашагал к городу, искоса поглядывая на зверька. Он проворно поскакал по стене, не отставая от меня.
Возле поворота, там, где стена кончалась, обезьяна соскочила на землю и в два прыжка очутилась возле моих ног. Я пошел быстрее — зверек по-прежнему не отставал ни на шаг. Он бежал слева, так близко, что мне казалось — я вот-вот наступлю на него.
Сумерки сгущались с каждой минутой. На дороге не было ни души. Я в смятении остановился и зашагал в противоположную сторону, к дому — до сих пор я от него удалялся. Стоило мне остановиться, как обезьяна отскочила футов на пять-шесть и застыла, глядя на меня.
Трудно передать, как я испугался. Я, конечно, читал, подобно многим, о призрачных галлюцинациях, как называете это явление вы, врачи. Я обдумал свое состояние и решил взглянуть правде в лицо.
Эти явления, насколько мне известно, иногда проходят довольно быстро, иногда становятся навязчивыми. Я читал о случаях, когда видение, поначалу безобидное, постепенно приобретало отвратительный облик и в конце концов сводило жертву с ума. Я стоял на дороге, один-одинешенек, если не считать призрачного зверя, и повторял сам себе: «Это всего лишь болезнь, столь же хорошо известная врачам, как оспа или невралгия. Так утверждает медицина, это же доказывает и философия. Не надо впадать в панику. Я всего лишь допоздна засиделся вечером, да к тому же у меня пошаливает пищеварение. Это симптомы невротического расстройства желудка, и вскоре я поправлюсь». Верил ли я сам этому? Ни единому слову, как не верит в спасение ни один несчастный, попавший в дьявольские сети. Вопреки всему, что я знал, вопреки всем своим убеждениям я просто раздувал в себе обманчивую храбрость.