Здесь русский дух...
Шрифт:
Слова братьев смутили казаков. Вдруг маньчжуры пожелают Русь завоевать? Тогда мы своих братьев станем бить? Чего же здесь хорошего? Нет, к маньчжурам не пойдем, а лучше уж в разбойные люди подадимся.
Так ни о чем и не договорившись, казаки разошлись по домам. С той поры началась открытая вражда между двумя населенными пунктами. Албазинцы прямо заявили нерчинскому приказчику, что перестанут подати для казны собирать, если им не вернут Черниговского. Из Нерчинска казакам в ответ сыплются угрозы. Албазинцев стращают расправой и велят выдать зачинщиков волнений, как
— В Москву надо ехать, царю-батюшке в ноги упасть, а то эта ругань с нерчинскими так и будет продолжаться! — снова заговорили в народе.
Такая мысль не случайно родилась в стенах населенного пункта, так как все челобитные, посланные якутскому и енисейскому воеводам, остались без ответа.
Вот и старец Гермоген, почуяв неладное, заговорил о стольном граде. Даже сам собирался туда ехать, но его отговорили. Стар, мол, ты, батюшка, а путь неблизкий.
Собрали войсковой круг, до которого не допустили прибывшего в Албазин нерчинского ставленника, где и решили снарядить послов в Москву. Возглавить посольский поход поручили сомолитвеннику Гермогена, священнику Максиму Леонтьеву.
Провожать того вышли всей казачьей общиной, а потом полгода ждали, когда тот вернется из белокаменной, но святой отец вернулся ни с чем. Даже близкий к патриарху Московскому и всея Руси Иоакиму архимандрит Новоспасского монастыря Игнатий Римский-Корсаков, к которому на правах старого товарища он обратился за помощью, не смог убедить царя восстановить Никифора в должности. Ваш Черниговский все подати с дикарей не для казны, а для себя собирает! — принимая Леонтьева, повторил царь слова воевод. Ложь это, батюшка государь, истинная ложь! — пытался убеждать его посланец. Если, мол, кто и крадет добро в виде податей, так только не он. Ты пошли своих людей — пусть они хорошенько потрясут воров, а их у тебя на всем податном пути целое войско. Это и воеводы твои, и приказчики, и служивые… Если каждый из них возьмет по соболю, то целая казна выйдет.
Царь больше верил своим воеводам и в конце концов отослал Леонтьева назад, на Амур. Мол, вы, святые отцы, лучше заботьтесь о душах мирян, а уж о делах государственных я сам позабочусь…
Глава двенадцатая
БЕДА
После отставки Черниговского казаки еще долго не могли успокоиться. Если бы провинился Никифор — тогда другое дело, говорили они. Так ведь нет же… Выходит, царь поступил не по справедливости! Как ему после этого верить?..
Потихоньку ропот стих, и жизнь вошла в свою колею. Причиной такого поворота событий стал сам Никифор.
— Эх! — говорил он. — И чего меня оплакивать? Я ведь никуда не делся, нахожусь рядом с вами, мои верные товарищи. Сняли с должности — не беда. Все равно я ваш атаман, потому как это звание вы мне давали. Если говорить откровенно, то в нашем казацком деле нет плохих должностей. При должности ты или без, а все равно казак. Вот если бы меня этой должности лишили — тогда другое дело. Живите
— Хорошо, атаман! — ответили казаки и успокоились.
Снова незаметно, словно осенние лесные ручейки среди кочек и опавшей листвы, потекли дни. Не успеешь оглянуться — уже лето прошло, а там до зимы рукой подать. Вот засолят бабы капусту, и следом придут холода.
…Однажды промозглым осенним вечером в красную избу, где жила Санька с прислугой и малым сынишкой, постучали. Этот стук Сан-Пин узнала бы среди множества других. Федька! Однако она нынче не ждала его — ведь Опарин еще накануне предупредил ее, что этой ночью пойдет проверять караулы.
Азиатка сидела в просторной комнатке перед венецианским зеркалом и примеряла на себя драгоценные украшения, которые поочередно вынимала из небольшого ларца. Эти «игрушки» привозил ей из походов Федор. Здесь были золотые цепи, перстни с яхонтами и изумрудами, мониста, запястья, ожерелья… Нарядится в золото, а потом долго любуется собою в зеркало. Так и проводила время Санька. Подле переплетенного окна, легонько покачивая Степкину колыбельку, притихла Маняшка. Время от времени она отрывала от малыша взгляд и с восхищением смотрела на свою госпожу.
Услышав стук в дверь, Санька тут же стала снимать с себя украшения и бросать их в ларец, так как совсем не хотела показаться Федору падкой на его подарки. Столько времени живет у него в наложницах, но до сих пор не может простить ему того, что казак силой увез ее с собой. Как же ее семья, друзья, в конце концов, жених? Где он сейчас, ее Тао? Думает ли о ней или уже давно забыл? Наверняка ее искал, — в этом Сан-Пин не сомневалась, но ведь время лечит людей, и бывает, самая сильная любовь забывается. Вот Санька и стала потихоньку забывать жениха. Даже ласк его не помнит, потому как давно привыкла засыпать в Федоровых медвежьих объятиях.
Опарин сразу почувствовал холод в доме.
— Где Яшка? Чего-то я его не вижу… — спросил мужчина.
— Яшка днем на реку ходил, белье стирал, — сказала Маняшка.
— Ты чего зябнешь? — спросил Опарин Саньку, увидев на той лишь легкую рубашку, надетую поверх синего халата. — Накинь мою куртку — все лишняя одежда, — предложил он.
Федор сел на скамью и, опершись руками о стол, стал наблюдать за тем, как служанка укачивает его сына.
— Как он? — спросил ее Опарин.
— Хорошо! — ответила та.
— Что ел?
— Тюлю…
— Не тюлю, а тюрю! — недовольно поправил ее казак. — Ты каши больше ему давай с молоком. Казак же растет, а может ли казак тюрей насытиться?
— Хорошо, хозяин, — кивнула головой девчушка.
— Ты как?.. Ждала меня? — обратился он к Саньке.
— Нет. Ты говорил, караул ходи проверяй… Почему пришел ко мне?
— Да вот, соскучился. Примешь? — вздохнул Опарин.
Куда ж она денется, ведь прикипела Санька к Федору, смирилась со своей долей. Знать, судьба у нее такая, решила, но обида-таки осталась.