Здесь русский дух...
Шрифт:
«Наверное, им Наталья донесла о моем отъезде», — ухмыльнулся Федор, а вслух произнес:
— Рано вам! В дороге всякое может приключиться. Вон сколько развелось разбойников. Еще эти проклятые маньчжуры… Так и рыщут, так и рыщут вокруг. То жилища поджигают, то наших людей в плен уводят, а бывает, засады устраивают. Чуть зазевался — и поминай как звали… Нет! Подрастете чуть — тогда и поговорим. Пока сидите дома и объедайтесь белым хлебом в молоке. Если же не хотите — ступайте строить забор возле дома. Все лучше, чем пасть от руки иноземца.
— Не хочу возводить
Федор фыркнул.
— Сейчас как тресну! Мало не покажется, — бросил он в сердцах. — Герой нашелся… Ладно, даже и не проси, — заметив слезы в глазах у младшего сына, примирительно сказал он. — Если хочешь врагам головы рубить, то вначале нужно научиться этому ремеслу, а то ведь и свою так можно сложить.
Тут на выручку брату пришел Петр.
— Ты чего, папа! Ведь мы не хуже любого казака умеем махать сабелькой! Считай, каждый день с друзьями рубимся на пустыре, — похвастался он.
— Где ж вы сабли-то взяли? — не понял Федор.
— У нас не настоящие, а деревянные, — моргнул глазами Тимоха.
— Деревянные!.. — вздохнув, передразнил его отец. — Это, сынки мои, не то. С деревянными саблями только игры сплошные, а у вас пока даже нет коней.
— Коней возьмем у соседей! Сабли… У тебя одна лишняя имеется, и другую мы уж как-нибудь отыщем, — тут же ловко нашелся Петр.
Федор и не знал, как ему быть. До встречи с Санькой оставалась еще уйма времени, и солнце говорило лишь о начале дня, но ему нужно было еще побывать в Монастырской слободе, у бронного мастера Платона Кушакова, обещавшего залатать старшему Опарину доспехи. В недавней стычке с маньчжурами старшине помяли обмундирование. Заодно уж пусть кузнец и на подковы Киргиза взглянет, на конскую попону. В дальней дороге все нужно предусмотреть.
— Пошли на задний двор, — неожиданно сказал Федор сыновьям и, сняв со стены обе хранившиеся в доме сабли, пошел к двери. Те, забыв про все на свете, побежали следом.
Наталья, слышавшая весь разговор, всполошилась. Чего извергу-муженьку опять в голову взбрело? Шел бы к своей узкоглазой красавице. Зачем теряет время в нелюбимом доме?
Юная Аришка, заметив тревогу в глазах матери, решила ее успокоить.
— Не переживай, мама, пусть мужчины развлекутся. Ведь папа нечасто находит время на своих детей, — сказала девушка.
Верно, решила мать. Только бы у Федора хватило ума не покалечить ее сыновей.
— Не дай бог, тебе достанется такой же вот гуляка. Наплодил детей, а сам в кусты. То он все по Дону шлялся, заставляя меня по ночам слезы лить, волноваться и молить Бога его спасти и сохранить. Вернулся. И? Нашел себе молодую, да еще несчастную иностранку, — вздохнула Наталья, пробуя на соль похлебку, варившуюся в большом чугуне.
— Ты несправедливо судишь, мама. Мне нравится эта маньчжурка. Она даже меня стала замечать. Сначала все шарахалась, будто я какая прокаженная, — выкладывая из печи подовый рыбный пирог, сказала Аришка.
— Вот-вот, все вы против матери… — мрачно и с упреком взглянула мать на дочь.
— Да нет, мама, мы тебя
Наталья шмыгнула носом.
— Думаешь, мне нужна такая жизнь? Вот станешь сама женой — тогда поймешь, — сказала Наталья, расстроенно шмыгнув носом.
— Нет, мама, у меня будет домовитый и верный муж, — сказала Аришка, широко улыбаясь.
— Ты говоришь о Мишке Вороне? Любит ли он тебя? — спросила мать, и дочь даже зарделась при этих словах и опустила глаза.
— Ой, мама, любит! Еще как любит! Он такой добрый, такой заботливый… — радостно воскликнула девушка.
— Хорошо, раз так, — ласково взглянула на дочь Наталья. — Пусть хоть тебе в жизни повезет. Только вот… — она вдруг запнулась. — Сама ведь знаешь, какая у казака жизнь. Сегодня жив, а завтра… — начала было мать, но тут же замолчала.
Дочь горестно вздохнула.
— Знаю, мама, знаю, но вдруг Боженька смилостивится над нами, не разлучит нас, и если даже так, то я все равно до конца жизни буду любить моего Мишеньку, — сказала дочь, горестно вздыхая.
Подобные слова растрогали Наталью. Вытерев о передник руки, она обняла дочь и стала нежно гладить ее по русой голове, приговаривая:
— Доченька ты моя ненаглядная, родненькая моя… Вот стукнет тебе шестнадцать годков — пусть твой жених присылает сватов.
Опарин жил, старясь не выделяться среди других казаков, а то ведь могли сказать — Федька понабрал где-то чужого добра и теперь жирует.
Дом себе поставили незатейливый, хотя и не самый последний в округе. Крепкий широкий сруб с террасой, сенями и передней, гостиной, спальней и небольшим углом для приготовления пищи. Слева от дверей — лаз в чулан, а напротив — большая печь с подом и камином, который в долгие зимние вечера освещал кухню смоляными шишками. Между стеной и печкой — полати, на которых спали Петр с Тимохой. Вдоль противоположной стены стояли лавки для кухонной утвари, а ближе к переплетенному окну, у широкой лавки для сна, — большой обеденный стол с тяжелой столешницей, две скамьи и сундук. Между лавкой от двери угла напротив печи и горницей — деревянная перегородка, отделяющая одну половину избы от другой.
Справа от дверей — угол в избе с холодным чуланом, кладовой, в котором стояли жернова, а рядом — выдолбленная из целого куска дерева высокая ступа; тут же решето и сито, а зимой еще и кадушка с водой.
Гостиная под стать всему остальному — небольшая, с одним окошком. Поначалу оно было затянуто бычьим пузырем, но позже Федор зашил окно слюдой. В красном углу — полка с иконами, кадило, молитвенники, восковые церковные свечи и поминальные белые хлебцы — просфоры. Под молитвенной полкой — небольшой столик-трехножка, а на нем всегда лежало что-то церковное. К примеру, в Пасху — куличи и крашеные яйца, в Вербное воскресенье — распустившаяся верба в горшке с водой, но чаще всего — принесенные из храма свечи и ладанница с пахучей смолой.