Здесь курят
Шрифт:
– С ним пока нет.
– Честно говоря, не похоже, что у вас получится очень уж объективная статья.
– Вот вы и посоветуйте, с кем мне еще поговорить.
– Для начала, с пятьюдесятью пятью миллионами американских курильщиков. Или! с табачными фермерами, которых третируют, как производителей кокаина, хотя единственное их преступление в том, что они производят совершенно законный продукт. У них, знаете ли, наверняка имеется свой взгляд на эту проблему.
– Я вас обидела. Простите. Я действительно собиралась побеседовать с фермером.
– У меня среди них много знакомых.
– На самом-то деле меня больше всего интересует, почему вы избрали себе такое занятие. Чем вы руководствовались?
– Меня то и дело спрашивают об этом. И ожидают услышать в ответ: «Это испытание сил» или «Возможность доказать, что записанное в Конституции соответствует действительности», – Ник помолчал, задумавшись. – Вам хочется знать настоящую причину? – еще одна задумчивая пауза. – Это позволяет оплачивать закладную. Судя по всему, его мужественное признание отозвалось в душе Хизер Холлуэй лишь легким разочарованием.
– Мне говорили, что вы, скорее всего, именно так и ответите.
– Да что вы?
– Вы притворяетесь яппи на Нюрнбергском процессе, верно?
– При чем тут яппи? Это термин восьмидесятых годов. А нынче у нас девяностые
– Прошу прощения.
– И к тому же, – продолжал он, принимая обиженный вид, – получается, что вы меня в нацисты зачислили?
– Нет. Это вы почему-то черпаете аналогии из истории Третьего рейха.
– Ну, одно дело называть нацистом себя. Своего рода самоуничижение. Когда же тебя называет так кто-то другой, получается уже осуждение. Не очень-то это хорошо с вашей стороны.
– Приношу извинения. И все же оплата закладной как-то не годится в качестве жизненной цели.
– То есть совершенно. Хотя девяносто девять процентов всего, что делается в этом мире, дурного и хорошего, делается ради оплаты закладных. Если бы все просто снимали квартиры, мир был бы куда более приятным местом. Ну, и потом детей нужно учить. Boт она, главная сила зла в современном мире.
– Вы женаты?
– Разведен, – чуть поспешней, чем следовало, сообщил Ник.
– Дети?
– Сын. Но он уже почти взрослый.
– Сколько ему?
– Двенадцать.
– Он у вас, видимо, развит не по годам. И как он относится к вашей работе? – Бели честно, двенадцатилеток не очень-то интересует, откуда берутся деньги. Я мог бы податься в вивисекторы, но, пока я способен исправно снабжать его роликовыми коньками и снегокатами, ему это будет до лампочки. Конечно, я не ставлю знака равенства между вивисекцией и табачным делом. На самом деле, я очень сострадаю животным, которых используют в сомнительных научных экспериментах. Тем, которых мучают в НИЗ. Несчастным кроликам. Сердце разрывается, когда видишь, как они сидят по клеткам, выпуская клубы дыма.
– Дыма?
– Они там устроили такие машинки для курения. Преступники. Слушайте, если я начну выкуривать в день по семь тысяч сигарет, мне, скорее всего, поплошает. А я курю много.
– Но разве вам приятно, когда вас обливают грязью? Разве нет более легких спосо-6ов оплачивать закладную и обучение ребенка?
– Если людям нравится воображать меня последним негодяем, между тем как я всего-навсего
Хизер полистала блокнот, заронив в душу Ника мрачные подозрения.
– Вы ведь работали репортером в ВРТК?
– Угу, – сказал Ник и щелкнул зажигалкой. – Вы не будете против, если я закурю? Похоже, Хизер это позабавило.
– Да, пожалуйста. Эта тема вас не очень смущает?
– Нимало, – сказал Ник, выдыхая дым так, чтобы он не попал ей в лицо, хотя для этого ему пришлось задрать голову, будто бронзовому дельфину в фонтане.
– Я просмотрела тогдашние газетные сообщения, – мягко сказала она, – но, согласитесь, будет лучше, если вы сами мне все расскажете. Чтобы я ничего не напутала.
– Ну, если это и новость, то с бородой. Вы собираетесь построить на ней большую часть вашей статьи?
– Нет. Не большую. Итак, все произошло в Кемп-Лагроун…
– Угу, – Ник неторопливо загасил сигарету. Спасибо Господу, сотворившему сигареты, которые позволяют человеку собраться с мыслями или, по крайности, принять философический вид.
– Вы помните, президент Бродбент любил общаться с молодыми парнями – он-де сам когда-то служил в морской пехоте и все такое. Я сидел в нашем фургоне, прослушивая обмен радиосообщениями. Мы получили данные о частотах от одного… ну, в общем, от человека, имя которого вам, скорее всего, известно, поскольку вы так и так знаете всю эту историю, – Ник вздохнул. – Стало быть, частоты мы знали, вот я и слушал, Что на них говорится, и вдруг сплошняком пошли сообщения о том, что Бродяга подавился костью и умер. А «Бродяга» – это было кодовое имя, которым Секретная служба обозначала президента Бродбента, причем я знал, что президент в эту самую минуту завтракает с курсантами, так что я, сами понимаете…
– Связали одно с другим?
– Угу. А после выяснилось, что речь шла о другом подавившемся Бродяге.
– Собаке начальника базы?
– Да. Короткошерстном немецком пойнтере. Шестилетнем короткошерстном немецком пойнтере, весившем шестьдесят семь фунтов. Это он подавился куриной костью.
– И?..
– Этот эпизод не способствовал моему продвижению по службе.
– Вы, наверное, ужасно себя чувствовали… мне очень жаль.
– Туг, знаете, с какой стороны посмотреть. Многим ли выпадал случай, объявить народу: «Президент мертв»? Произнося эти слова, испытываешь очень сильные чувства, раже если президент живехонек.
– Да, – сказала Хизер. – Могу себе представить. – Порок? – с нервным смешком переспросил он.
Хизер придвинулась еще ближе и принялась теребить двумя пальчиками шелковый галстук Ника.
– Впрочем, мне редко доводилось видеть его в столь привлекательной упаковке, – Она медленно подняла взгляд и уставилась Нику в глаза. – Ощущение просто болезненное, правда?
– Не знаю, – пожал плечами Ник, – не мне судить.
– Я даже ходила из-за этого к психиатрам. По их словам, все дело в моем отношении к религии, к авторитету церкви. Некоторые женщины заводятся от непристойных разговоров. А я – от общения с нравственными выродками.