Шрифт:
====== Пролог ======
— Уэнсдей, вставай… — прозвучал в темноте голос Мортиши. — Дорогая… Нельзя здесь спать. Надо лечь на кровать.
— Еще немного, — сидела она за его любимом столом в кабинете и не хотела никуда идти.
Уже прошло три недели, как Тайлера не стало, и из-за состояния дочери родители были вынуждены временно переехать к ней, чтобы присматривать. Потому что она перестала посещать университет, перестала есть и нормально спать. Все её мысли были возле его могилы, и она никак
— Нет, родная… Давай вставай, завтра посидишь ещё. Нужно отдохнуть, — помогла она ей подняться на ноги и увела в спальню. — Что бы сказал Тайлер? Ему бы не понравилось, что ты так себя изводишь.
— Он ничего не скажет. Он мертв. Он оставил меня одну. Бросил. Решил, что я справлюсь без него, — рухнула она без сил на кровать, уткнувшись носом в его подушку. — Он просто… Бросил меня… А я просто… Не могу, мама.
— Милая… Он не виноват. Это последствия терапии. Его мозг не выдержал такого напряжения. Бороться с Хайдом всегда нелегко. Но вы прожили вместе пять чудесных лет, нужно помнить о них, а не закапывать себя глубже, дочь, — огорченно промолвила Мортиша, трогая лоб Уэнсдей, который был ледяным. — Ты замерзла? Непривычная мерзлота даже для тебя.
Из глаз девушки снова полились горькие слезы, а затем она и вовсе громко закричала, начав бить кулаками его подушку.
— Ненавижу тебя!!! Ненавижу, где бы ты ни был! Как ты мог оставить меня…?! Как мог… Где ты…скажи мне, где… Я найду тебя… Тайлер, пожалуйста… Пожалуйста… Вернись ко мне. Я умоляю тебя… — кулаки сжались, схватив наволочку цепкими пальцами, и она не стеснялась слов даже при родителях. Вся её привычная сдержанность и отстраненность растворились в воздухе, выпустив на первое место настоящую боль.
— Уэнсдей, я принесу успокоительные, — опустила Мортиша взгляд и пошла за таблетками.
За последнюю неделю Уэнсдей ела их горстями, но ничего не помогало в должной мере. Разве что на несколько часов, а потом она снова оказывалась где-нибудь в его кабинете, свернутая калачиком и разговаривающая сама с собой. Родителям было страшно смотреть на нее, и они понимали всю боль её утраты. Ведь их с Тайлером любовь была по-настоящему прекрасной. Мысли об этом каждый день делали дыру в сердце ещё больше, а желание умереть — сильнее.
— Я помню, как вы были счастливы, моя тучка… Но так нельзя. Он умер, а ты живешь дальше, он был бы рад узнать, что ты справилась, — успокаивал её отец. — Тиш, подай, пожалуйста, ещё одну подушку.
Гомес прилег рядом с дочерью и погладил её по тонкому запястью.
— Когда ты была маленькой, я рассказывал тебе сказки на ночь… Ты помнишь? Ты всегда выбирала что-нибудь страшное, ты так лучше спала, и даже если сказка была доброй, мне приходилось додумывать плохой конец, — улыбнулся Гомес, глядя на дочь.
— Ты правда делал это? Я не помню… — задумалась она, глядя на отца в слезах.
— Делал, дочь. И сейчас хочу, чтобы ты сделала для меня кое-что. Придумала для себя
— Но Тайлер обещал всегда быть рядом… Обещал всегда быть моим любимым монстром под кроватью… — твердила она, как ненормальная, начиная заговариваться с выпитых таблеток. — Он обещал…
— Он и останется им, дорогая. Он очень любил тебя. Пожалуйста, поспи, — поправил Гомес подушку, когда Уэнсдей склонили в сон выпитые препараты. От них она теряла сознание как по щелчку пальца. Ноги становились ватными, язык немел, а мозг отключался.
Сквозь полудрему она слышала, как родители переживают за неё. Как они обсуждают случившееся, но понимала, что ничего уже не вернуть назад…
— Нет, ты, — спорила она до победного, пока Тайлер улыбался, сидя напротив и отрицательно качал головой.
— А-а-а, хитрая мадам, ты пользуешься моей добротой, — театрально провел он пальцем по воздуху. — Иди сама.
— Ну, Тайлеееер!!! — умоляюще смотрела она, протягивая ему холщевый мешок.
— Ладно. Я иду на уступку. В последний раз, Аддамс, запомни! — громко сказал он, направляясь к выходу. — Да-да?
— Жизнь или конфеты! — прозвучало уже в тридцать третий раз, и Тайлер покачал головой, вытаскивая из дома последние сладости. — Дом пуст. Вы всё опустошили. Я не шучу, серьезно! Если ещё раз придете — вас встречу не я, а монстр, — засмеялся он, громко рыча, и они разбежались, кто куда с истерическим смехом, заставив его улыбнуться.
— Ну, всё, они ушли, в следующий раз идешь ты… — остановился он, глядя на её абсолютно голое тело, сидящее на кресле с широко расставленными ногами.
— Что это? Благодарность за то, что прогнал сорванцов? Так я еще не раз могу, — улыбнулся он, снимая с себя футболку.
— Я очень хочу тебя… Сейчас, — промолвила она, дожидаясь его касаний.
— А я хочу тебя, — подошел он к ней, начав нежно целовать её губы. Шел третий год их отношений, они вместе снимали дом, учились в одном университете и пытались жить дальше после пережитого в Неверморе стресса. Вопреки всему, они простили друг друга, и Уэнсдей помогла ему справиться с резкой сменой его поведения. На каждой терапии она была вместе с ним. Они для всех и всегда были не разлей вода. И обожали совместные тихие вечера в компании друг друга.
— Я не знаю, что бы со мной стало, если бы я не мог касаться их, — прошептал он ей в шею, пальцем проводя по вишневым губам. Быстро сняв с себя джинсы, он опустил её чуть ниже, и аккуратно прижал к себе, забыв про домашнее задание, которое они делали. Каждая близость была настолько незабываема, что сомнений не оставалось — они нашли друг друга среди тысяч других.
Под глухие стоны удовольствия они оба замерли, обнимая друг друга с таким страхом потерять эти мгновения, будто чувствовали, что что-то плохое ждало их там — впереди.