Заявление
Шрифт:
Хотелось бы мне взглянуть на дизайнера, который пошил костюм смертника!
— В тюрьме есть камера смертников? — спросил я.
— Ищете друзей? — спросил детектив, прищурившись.
— Люди не водят с мной дружбы, — сказал я, — только жены тех, кто часто отлучается по службе, по-настоящему ценят мое общество. — Я засмеялся.
Детектив молча смотрел на меня, и у него ходили на скулах желваки. У мужчин
— Почему на этот раз вы выбрали именно стадион? — спросил детектив.
Я не мог не отдать должного его настойчивости.
— Потому что хомячок! — сказал я и поднял вверх указательный палец.
Детектив сделал вид, что не понял, хотя не понимаю, что в этом непонятного.
— Хомячок? — Он наморщил свой лоб.
— Хомячок, — подтвердил я. — Тот самый, что на прошлой неделе застрял за батареей у школьника в Дартфорде. Вы разве не слышали? Об этом рассказывали по телевидению. Мы его спасали. И вы его спасали. Все его спасали. Страна спасала хомячка. И спасла! Сколько было радости! — у меня от одного воспоминания наворачиваются на глаза слезы. Великий день. Правь, Британия, морями!
— Вы были в Дартфорде на прошлой неделе? — вновь спросил меня детектив.
— Боже упаси, я держусь подальше от таких мест, — сказал я и умолк.
Он, кажется, все же не понял, что я ему сказал.
Детектив промолчал. Потом достал еще один документ, пробежал его глазами и снова посмотрел на меня.
— Вы действительно находите смысл в том, что делаете? — спросил я.
Он не ответил. Я хотел продолжить чтение своего заявления, но в этот момент открылась дверь и в комнату вошел констебль.
Быстро пройдя по комнате, он подошел к детективу. Наклонившись к самому его лицу, он что-то произнес, потом выпрямился и вышел так же быстро, как вошел. На меня он даже не взглянул, и это меня обидело.
Я взял свое заявление и стал читать, то и дело бросая взгляд на детектива:
— Таким образом, культ силы — это не больше, чем культ страха признания того простого факта, что любовь…
— Следствие закрыто, — сказал вдруг детектив. — До суда вы свободны.
Я посмотрел на него и не узнал — его глаза сузились и потемнели;
— А когда меня будут судить? — спросил я.
Он не ответил.
— Процесс будет освещать пресса?
Детектив молчал.
— Я…
— Что ты? — Детектив вдруг посмотрел на меня в упор. — Ты жалкий м…, — сказал он сквозь зубы. — Заткнись и проваливай.
Я не знал, что сказать, я был растерян.
— Ты мне не нужен, — сказал детектив и стал собирать бумаги на столе. Он совал их в папку, но они мялись, и мне показалось, что так нельзя обращаться с документами. Я протянул руку, инспектор остановился и поднял глаза.
— Документы, — сказал я.
— Что документы?
Он снова посмотрел на меня, потом на папку, потом отложил ее и снова вперил в меня свой тяжелый взгляд.
— Тебя волнуют документы? — Он сделал паузу и как-то зло усмехнулся. — Ты попал ко мне только потому, что на стадионе арестовали парня, который натаскал пластида под трибуны; хотел разнести там все к чертовой матери. Я вожусь с тобой только поэтому. Но ты не имеешь к этому отношения…
— Но я бы хотел сделать заявление, — осторожно сказал я, не очень понимая, при чем здесь другой парень.
— Проваливай, — сказал детектив, сморщившись. — Хотя, — он сделал паузу и снова уперся в меня взглядом, — если бы решал я, то я бы тебя посадил, чтобы ты гнил здесь. — Он горько усмехнулся. — А его отпустил бы… Тот парень плакал, — продолжил он, возвращаясь к своим бумагам, — когда его взяли, но не потому, что мы его арестовали, а потому, что не смог взорвать стадион. — Детектив смотрел теперь сквозь меня. — Он так хотел прикончить тысячу таких, как ты, — детектив посмотрел мне в глаза, и я зажмурился, — но только что покончил с собой в камере… Убирайся.
Я едва поднялся и тут же обмочился. Вошел констебль, брезгливо посмотрел на меня и вывел из кабинета.
В тот же день меня отпустили.
Суд так и не состоялся.
Теперь я почти каждый день прихожу к тюрьме и жду за углом, когда выйдет детектив. Я иду за ним до самого дома.
Я знаю, где он живет, чем занимается в выходные дни и что он прячет у себя в гараже.
И еще я знаю, что не смогу остановить его.