Заявление
Шрифт:
Приветливость, благодарность, улыбчивость Тита Семеновича были столь непринужденны и естественны, что у Галины Васильевны не возникло никакого раздражения.
Когда осмотр закончился и стало несомненным отсутствие страшных и даже нестрашных хирургических осложнений, Тит Семенович, вполне по-здоровому, спрыгнул со своей широкой, можно сказать, почти трехспальной кровати, и предложил выпить кофе.
Все-таки настроение его явно изменилось к лучшему. Теперь стало видно, что, несмотря на браваду, несмотря на очень облегченное и, пожалуй, игривое описание своих вчерашних недугов, он на самом-то деле весьма боялся именно хирургических осложнений. Галина Васильевна
Они встали по обе стороны поля, называемого кроватью. Гадина Васильевна по достоинству оценила про себя гипертрофированно широкую кровать для одинокого мужчины и решила, что, возможно, подобный излишний изыск и есть орудие борьбы с внутренним комплексом одиночества.
Тит Семенович еще раз и, пожалуй, более изощренно повторил приглашение:
— Так, Галина Васильевна, прошу вас, пожалуйста… не побрезгуйте холостяцким кофейком.
Кухня была большая. Геннадий Викторович сидел за громадным столом и пил кофе.
— Вот не думала никогда, что у одинокого мужчины может быть такое количество красивеньких кастрюлек, чайничков, коробочек, баночек.
— А я люблю игрушки. Из всех поездок что-нибудь да привезу.
Так и не дождавшись согласия, Тит Семенович поставил на огонь кофеварку, приготовленную, вероятно, Геннадием.
Оба мужчины выглядели на кухне совсем по-иному, чем в комнатах, больнице, на улице. Место вообще очень влияет на человека. И наверное, не только на вид. Москвичи и ленинградцы, например, весьма различны — по разговору, по поведению, а то и по мышлению. А переехал в Саратов — и опять другим обернулся. В Москве влияет и старая криволинейность, теплота бывших деревянных переулков, будто они по сей день присутствуют и диктуют свои условия жизни, влияет и прямолинейная одинаковость нового, и асфальтовая покоробленность почвы под ногами. Ленинград порождает в человеке что-то иное чуть холодноватой каменной вычурностью, меньшими просторами и более могучей рекой. А Саратов меняет человека природой, пылью и уж совсем громадной рекой. И неизвестно, как меняет, в какую сторону, хуже ли делает, лучше ли, — но меняет. Так же… Пусть не так же, по иному, но меняет и улица, дом, контора… Или спальня, холл, кабинет. Наверное, отправь Тита Семеновича на Луну — вот уж изменился бы. А уж на кухне — он был совсем неузнаваем.
— А может, немножко коньячку, Галина Васильевна? А?
— Нет, нет, Тит Семенович, мне уже надо идти. Еще в магазин нужно. Я ведь не только доктор, я еще и мать семейства — сын и муж.
— От мужа и сына отрывать не смеем, но все же еще есть время. Сколько вашему сыну?
— Тринадцать.
— Хо! Взрослый парень. У меня тоже сын — он с матерью живет. В тринадцать лет он был абсолютно самостоятельным.
Нескольких слов было достаточно, чтобы за это время кофеварка успела зашипеть, зашуметь, как бы приглашая общество к продолжению беседы за столом. Тит Семенович быстро разлил кофе. На столе стояли сахар, банка со сгущенным молоком, сухарики домашние, наверное, чей-то подарок болеющему хозяину — маловероятно, чтоб Тит Семенович занимался еще и печением.
Галина Васильевна села к столу, а Тит Семенович открыл шкафчик и поставил на стол две бутылки: армянский коньяк «Ани» и красивый разноцветный сосуд фирмы «Боле» — «Шерри-Бренди».
«Ани» сейчас, очевидно, всюду появился, — подумала Галина Васильевна. — Нашим мужикам в эти дни все время больные несут этот коньяк. Вот и у него тоже.
— А «Шерри-Бренди» — это
— Может, соблазнитесь, Галина Васильевна?
— Коньяк, безусловно, нет, но вот от «Шерри-Бренди» отказаться сил нет.
— Ну вот и прекрасно. А мне под наблюдением оперировавшего хирурга можно отведать коньячку? Ну самую малость?..
— Немножко вам можно и без хирургов. Вот только вчерашнее отравление?.. Впрочем, дезинфекция…
Все были довольны. Хозяин налил доктору ликер, себе коньяк, а…
— Гена, может, чуть-чуть, символически?..
— На такси я и сам могу отвезти, Геночка. Твоя машина закончилась. Тебе остается лишь пить да есть. А скоро, наверное, Галина Васильевна разрешит мне и самому сесть за руль.
— Нет, нет. Спасибо большое, дорогие больные и здоровые, но я не могу, у меня дела: магазин, семья и всякое прочее. А за руль уже можно.
— Галина Васильевна, тогда разрешите зарезервировать возможность обеда на будущее? Прошу вас? Обед за мной.
— Решим еще.
— По крайней мере, разрешите ли вы мне позвонить вам?
— Конечно. У вас телефон есть мой?
— Больничный.
— Ну и хорошо.
Все стали одеваться. Тит Семенович тоже решил проводить доктора и заодно, если доктор не возражает, прокатиться, подышать воздухом.
В коридоре стояли стеллажи. Галина Васильевна поравнялась глазами с корешком книги:
— Г. Маркес. Сто лет одиночества, — вслух прочла она. — Мне очень хвалили этот роман.
— Возьмите почитайте. Конечно, было бы куртуазнее подарить вам ее, но я крайне, бессовестно жаден на книги. Поэтому обязуюсь достать ее вам. А пока почитайте. И причина будет позвонить — книжку забрать. К нашему будущему обеду прочтете?
— Смотря когда будет обед.
— Все. Заметано. Беру свои слова обратно. Вдруг завтра. А книга будет следующим поводом встречи, Обед — первая причина. Книга — второй повод.
Ну, а дома, конечно, еще никого.
Все принесенное из магазина надо было разложить по заведенным для каждого продукта местам: что в холодильник, что на балкон, что в шкаф, а что и сразу пустить в работу.
Исполнив главное на кухне, зарядивши всю аппаратуру: кастрюли, конфорки, духовку, — Галина Васильевна перешла, в комнаты, обмахивая и стирая мягкой фланелевой тряпкой пыль.
Она не любила полированную мебель, но просто купить необходимое тогда было нельзя, и помогали в этом трудном деле добычи дефицита какие-то знакомые какого-то бывшего больного. Ее с мужем провели куда-то в зады магазина и показали оставленное для них с таким горделивым самодовольством, что они посовестились высказать свои вкусы, постеснялись сказать про свою нелюбовь к столь вожделенной и недоступной для многих полировке. А уж после того как мебель привезли, да еще с тем же горделивым и явным доброжелательством помогли расставить ее, пусть на этот раз и в соответствии с желаниями хозяев, нечего было и думать о перемене.
Так же не любила она и книжные полки, закрытые стеклами. Но Владимир Павлович считал, что книги, даже если их и немного, необходимо прятать за стекла из-за пыли. И сколько хозяйка дома ни пыталась лишить полки этой сверкающей защиты, — и прямой атакой на них, и косвенными подходами и шутками, говоря, что открытые книги берут всю пыль на себя, а в противном случае она висит в воздухе и ею приходится дышать, — муж, при активном содействии сына, которому стекла нужны были для целой выставки открыток каких-то и фотографий, был непреклонен. И Галине Васильевне приходилось следить, протирать и наводить порядок как на стеклах, так и за ними.