Завсегдатай
Шрифт:
— Я же, наоборот, люблю поесть, — признался от смущения Вали-баба. — Много мясного и мучного. С перцем и разными приправами.
— Говорят, много — вредно, но я не поэтому ем мало. Умеренная еда обостряет чувства и делает человека жизнеспособным.
— Я как-то не задумывался над этим, — сказал Вали-баба, довольный тем, что неприятный их разговор об урезанном пайке принял столь невинный оборот.
Но Мусаев не думал успокаиваться и тут же напомнил Вали-бабе о другом случае:
— А ваш угрюмый стражник со
Вали-баба помрачнел и махнул рукой.
— Ладно, не вспоминайте. Все действительно глупо. Превысил я свои полномочия, совесть запятнал…
— А все из-за желания власть показать.
— Да не столько уж власть, честно говоря. Хотелось мне узнать, что мог натворить такой человек, как вы, — тихо, с какой-то надеждой произнес Вали-баба.
— Ах, любопытство! Никакого злого умысла?
— Никакого, клянусь.
— Тогда слушайте, — просто согласился беглец…
18
— Дело мое выеденного яйца не стоит, — стал рассказывать Мусаев. — Более банального и скучного дела судам никогда прежде не приходилось разбирать, да и вам вся история покажется, наверное, маловероятной.
Был у меня товарищ по институту, тоже инженер, будем условно называть его Васлиев. Инженер он, прямо скажем, никудышный, а больше известен в городе как спортсмен — бегун на дальние дистанции.
Было у меня в тот день неважное настроение. Я отправился в маленький винный погребок, чтобы посидеть там в прохладе возле бочек и пропустить парочку кружек сухого вина.
Сухое вино, как вы знаете, пустяк, если сидеть в прохладном помещении. Но стоит выйти на улицу, на жару, вас может с ума свести…
Так сидел я, боясь выйти на жару Ждал вечера. И надо же было случиться такому: встретил я тут, в погребке, Васлиева, с которым последние пять или шесть лет ни разу не виделся и только следил за его спортивными успехами по газетам.
Зашел он с чемоданчиком, какие носят обычно спортсмены, сел и попросил сухого вина. Был он мрачный, подавленный, как и я, и, встретившись, мы большую часть времени молчали.
— Не можешь ли ты проводить меня? — вдруг спрашивает Васлиев. — Мне что-то не по себе.
— Как видишь, я тоже не очень весел, — говорю я ему полушутя.
— Вот и прекрасно, мы не будем друг другу докучать.
Сказано — сделано. Мы покинули прохладный погребок и вышли на улицу.
Было пять часов вечера — время, когда жара дает себя знать особенно сильно.
Предвечерняя жара, она ведь еще и подавляюще действует на психику. И вот через каких-нибудь десять минут мы настолько потеряли над собой контроль, что с. тали смеяться громко над всякими пустяками, становясь немного агрессивными.
Так мы оказались на белом пустом стадионе.
Васлиев сел на
— Сейчас я покажу тебе, как я бегаю, — сказал Васлиев нервно, поглядывая на эти кубки — Признайся, ты ведь ни разу не видел этого зрелища?
— Ни разу, — признался я. — Я как-то далек от спорта.
Тут он почему-то слишком засуетился, беря из чемоданчика то один, то другой кубок и не зная, на каком остановиться.
Наконец он протянул мне один из кубков и сказал:
— Иди и стой у финиша и держи на вытянутой руке кубок. И жди меня.
Меня все это как-то очень занимало- действительно, почему бы не посмотреть, как он бегает, и не постоять, как судья, на финише с кубком? И секундомер у него был.
Я пошел и стал возле финишной черты с кубком в руке, а Васлиев побежал с другого конца стадиона, решив преодолеть, невзирая на жару, пятьсот метров. Впрочем, интерес мой сразу пропал, стоило мне постоять под солнцем считанные секунды. И то время, пока Васлиев бежал по дорожке стадиона, казалось целой вечностью.
Только потом, на суде, я узнал, что пробежал он свои пятьсот метров за какие-то там секунды и впервые в жизни побил рекорд своего всегдашнего соперника — чемпиона республики Саакова, но, естественно, теперь ему победу никто не засчитал.
Добежав до финиша, он с какой-то злостью выхватил из моих рук кубок и тут же упал на траву, тяжело дыша — выдохся от перенапряжения.
— Черт возьми, — прошептал он, лежа, весь бледный, — всем движет случайность… Чистая случайность.
Назойливое повторение одного и того же слова и вообще все его поведение относил я за счет жары и выпитого сухого вина, а также общей подавленности его настроения.
Сам я тоже чувствовал себя прескверно и предложил Васлиеву пойти в парк искупаться.
— Я, видно, неважно бегал, — сказал он. — Впрочем, не один ты так считаешь…
В парке я купался в озере, а он сидел на берегу на чемоданчике, ни на секунду не расставаясь со своими кубками.
А когда я, немного придя в себя, вышел из воды, го обнаружил Васлиева спящим мирно под грибком.
Я хотел было разбудить его, но вид спящего человека расслабил меня, и я тоже задремал, сидя рядом с приятелем.
Проснулись мы оба одновременно и были уже совсем не пьяны, да и жара спала.
— Мне не хочется возвращаться домой, — грустно сказал приятель.
Я видел, что ему все так же тяжко, и мне ничего не оставалось делать, как пригласить его к себе.
Так совпало, что жена моя с дочерью уехали за город к родственникам и мы были одни в квартире.
И тут же, к своему ужасу, обнаружили, что чемоданчик с кубками потерян, и от волнения и досады мы не можем вспомнить, где его оставили.