Завораш
Шрифт:
Никто в точности не знал, откуда берутся эти «воспоминания» и действительно ли они принадлежат реальным людям. Один торговец с севера, которого Ноктавидант повстречал несколько лет назад, утверждал будто все имеющиеся у человека знания, опыт и даже воспоминания неким образом можно выделить, отфильтровать и дистиллировать, как это делают со своими реагентами алхимики. Он даже показывал запечатанные воском бутылочки, доставая одну за другой из изящного ящичка черного дерева. Души. Теперь Ноктавидант вспомнил: он называл их душами. Одну торговец откупорил
— В приятных видениях, как и в простых вещах, мало пользы, — куратор сделал движение рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Как и в слишком легко брошенных словах.
Клирик видел, как на лице куратора проступает злоба — словно наползает тьма. Как будто лопнула невидимая пуповина, стягивающая кожу в подобие человеческого лица, и наружу показались бугры костей и узлы мышц. Не об этом ли предупреждал оракул?
— Возможно, слова вообще бесполезны. За исключением тех, что сказаны опрометчиво. Последние словно кинжалы, выхваченные из ножен: не знаешь: бить или вложить обратно.
Ноктавидант оставил насмешку без внимания. Слова. Всего лишь слова. Даже мнимые воспоминания — и те были фальшивкой.
Куратор отступил в тень:
— Иные слова подобны наковальням, падающим с неба.
Внезапно клирик со всей ясностью различил стук молотка далеко внизу и то, как скрипят канаты, на которых строители перетаскивали каменные блоки.
Принципал поднялся со своего кресла.
Ноктавидант смотрел, как тот идёт к окну, тяжело ступая босыми ногами по плиткам пола, ставит руки на подоконник, взбирается на него. Спустя мгновение этот тучный человек уже стоял на подоконнике, вытянувшись во весь рост. Ещё мгновение — и он шагнул вниз.
Снизу раздались крики, топот, кто-то звал на помощь.
Ноктавидант выглянул из окна. Он ожидал увидеть тело принципала, распластанное внизу, но вместо этого стал свидетелем другой кровавой сцены. Похоже, что один из волов, тянущих подводы с гранитными блоками, оступился и упал. От удара подводу развернуло, и тяжёлая глыба опрокинулась, придавив несчастное животное. Положение осложнялось тем, что нога шедшего рядом погонщика запуталась в канатах. Разъярённый от боли вол бил копытами по воздуху и каждый, кто оказался рядом, рисковал получить удар, сравнимый с ударом молота по наковальне. А без посторонней помощи шансов выбраться у погонщика не было…
Когда Ноктавидант обернулся, принципал сидел на прежнем месте. Клирик уже догадался, что видение было подделкой — все, кроме, может быть, кровавых событий снаружи — с улицы все ещё доносились крики бедного животного. Ещё одна иллюзия. Иные слова подобны наковальням.
— Беда в том, что никогда не знаешь, на чью голову рухнет следующая, — закончил Ноктавидант и только потом отступил от окна.
ТЁМНЫЙ ЛЕС
Наверняка у ангела было имя, но Ноктавидант никогда не пытался его узнать. Точно так же, как находясь в крипте, он оставался просто клириком. Астрологи утверждали, будто имя человека определяет всю его дальнейшую судьбу.
Теперь они оказались вдвоём. Принципал остался наверху на попечении рабов: спустя некоторое время после того, как на глазах у Ноктавиданта он «выпал» из окна, а на самом деле остался сидеть в кресле, рабы вернулись, и у каждого было по металлическому лотку, а игл стало в два раза больше. Покидая комнату вслед за куратором, клирик думал, что с радостью дождался бы момента, когда рабы проткнут кожу толстяка, а затем вбил бы иглы в его тело пинками.
Знал ли оракул об их приходе? Наверняка. Ожидал ли, что в определённый час дверь откроется и войдут двое?
Вопросы, вопросы, вопросы.
Было ли это доказательством предопределённости? И каким образом ходу событий могла помешать простая случайность?
Опять вопросы без ответа.
Мог ли он обойти куратора сзади, а затем одним ударом лишить его сознания, а может, и жизни? Оракул предвидел такую возможность? Или то, что он до сих пор этого не сделал и было ответом на вопрос?
Значило ли это, что ничего подобного он не сделает ни при каких обстоятельствах?
Когда они вошли, оракул спал или делал вид, что спит.
— Она слышит нас? — спросил куратор.
Она. Значит, он тоже считал, что оракул — женщина. В очередной раз Ноктавидант всмотрелся в ангела, пытаясь отыскать в облике оракула женские черты.
Тело ангела было абсолютно лишено волос, ноги были тонкими и короткими, грудь — плоской, талия — узкой. Скулы были высокими, нос удивлял точёной формой, сложенные в лёгкую ухмылку губы тоже напоминали женские, как и глаза — раскосые, миндалевидной формы. Сейчас они были скрыты тонкими бескровными веками.
Ноктавиданту не было и шестнадцати, когда он впервые увидел оракула. Теперь ему перевалило за сорок. За все прошедшие годы ангел нисколько не изменился. Был ли срок жизни у этих существ? Или, возможно, они жили настолько долго, что старение затягивалось не на годы и десятки лет, а гораздо дольше?
Никто не мог точно сказать, как стало известно, что ангел способен предсказывать будущее. Возможно ли, чтобы он был не единственным представителем своего рода, кто обладал подобным умением? Ноктавидант пытался представить, какой странной наверняка должна жизнь в Небесных городах. Только сейчас он понял, что никогда не пытался разузнать у оракула больше, чем требовалось для дела.
Большую часть времени за оракулом следили скрипторы. Их зал располагался на уровень выше крипты, и был соединён с нею крохотными слуховыми окошками. Скрипторы выслушивали предсказания оракула, затем отстукивали их на клавишах машин, подсоединённых к устройствам несколькими этажами выше. Эти устройства переносили текст на бумагу; после этого уже другие практики запечатывали узкие полоски бумаги в специальные медные конусы, снабжённые замком с цифровым кодом. Эти зашифрованные сообщения передавались наверх, все выше и выше, пока не достигали покоев принципала, где их вскрывали. Сам Ноктавидант не раз думал, что будущее больше похоже на тёмный лес, через который проложены множество троп. Проще говоря, пока конус запечатан и послание находится внутри, у грядущего существуют потенциальные варианты. Однако стоит капсулу вскрыть и прочесть написанное, как лес превращается в единственное дерево.