Завоеватель

Иггульден Конн

Слуга потянулся, чтобы взять бумаги.

– Послание я отдам регенту лично в руки.

Слуга поджал губы, точно проглотив что-то горькое, но отступил. Остановить ямщика не смел никто.

Дорегене вернулась к прерванной беседе, но, услышав ямщика, осеклась и взяла у него пакет, совсем тонкий, обтянутый кожей. Быстро развязала его и вытащила один-единственный листок. Ямщик следил за ее взглядом, бегающим туда-сюда. Ему бы уже уйти, но любопытство не давало. Вот он, горький удел ямщиков, – приносишь интересные вести, а сам их знать не знаешь.

Дорегене побледнела как полотно, подняла голову и недовольно глянула на юношу, который стоял, словно в надежде услышать новости.

– На сегодня хватит, –

объявила она свите. – Оставьте меня и вызовите сюда моего сына. Если понадобится, разбудите его.

Затем постучала пальцами одной руки по другой и смяла послание.

Глава 4

В ночном небе ни облачка, луна озаряла огромное сборище перед Каракорумом. В юртах уже шептались, переговаривались, сплетничали; негромкие голоса напоминали шелест ветра. Городские ворота распахнулись, и скрытый мраком отряд всадников быстро поскакал по западной дороге. В руках всадники держали факелы, поэтому и ехали в островке мерцающего света, в котором мелькали тысячи любопытных лиц и грязных юрт. В центре отряда скакал Гуюк, облаченный в богатые доспехи – эдакий сияющий багатур. На поясе у него висел меч с рукоятью в виде волчьей головы. Еще удивительнее для зевак было видеть рядом с ним Дорегене. Она сидела в седле как мужчина – спина прямая, длинные волосы собраны в толстый хвост. Высвеченный факелами отряд галопом проскакал милю, прежде чем Дорегене дала стражникам знак. Всадники свернули с основной дороги и поскакали по травянистой равнине меж юрт. По ночам верхом ездить опасно. Овцы в панике разбегались, не одну блеющую тварь всадники сбили с ног или раздавили. По равнине растекались крики и огоньки факелов – все больше гостей вставали с походных постелей и брались за мечи.

Гуюк свистнул, жестом показав на тенистый участок, над которым развевались туги Сорхахтани и ее сыновей. Три ночных стражника развернули коней и поскакали в том направлении. Остальные следовали дальше – петляли меж юрт и людей по тропкам, которые начисто исключали задуманный им маневр. На равнине среди юрт прямых дорог нет. Гуюк старательно высматривал нужные ему туги. Вообще-то он знал, кто где стоит, только разве во мраке разберешь?

Всадники выругались, попав на открытый участок, который никто не узнал, но тут кто-то из стражников окликнул остальных. Все развернулись и придержали коней у лагеря Байдура. Озаренные факелами, его туги полоскались на ветру. Гуюк помог матери спешиться, оглянулся и увидел, сколько народу собралось посмотреть, в чем дело. Шеренга за шеренгой, мужчины стояли с мечами наголо. Вспомнилось, как в такую же ночь Чагатай, отец Байдура, пытался напасть на Каракорум. Кто-кто, а его сын бдительность не утратит.

Гуюк некогда считал этого человека другом, но политика и убийство, которое совершил его собственный отец, развели их. Судя по позе, Байдур ждал атаки – обнажил меч и поднял его к плечу. Желтые глаза хозяина юрты холодно блеснули, и Гуюк показал ему пустые руки, хотя меч с волчьей головой он не снимал с пояса ни при каких обстоятельствах. Байдур правил большой территорией к западу от Каракорума, и Гуюк с горечью осознал, что должен заговорить первым, как проситель. Он станет гурханом, то есть подчинит себе все мелкие ханства, но пока это не имело никакого значения. Той ночью он считался лишь наследником.

– Байдур, я пришел с пустыми руками. Я не забыл, как мы дружили в пору, когда были мальчишками.

– Разве мы уже не договорились обо всем? – резко спросил Байдур. – Зачем ты явился? Зачем потревожил мой сон и всполошил моих людей?

Гуюк сощурился, меняя мнение о стоящем перед ним человеке. Хотелось повернуться к матери за подсказкой, но так он распишется в собственной беспомощности. В последний раз царевич видел Байдура, когда тот уезжал домой со своим туменом,

а Чагатай считался предателем. Было время, когда Байдур мог стать правителем Каракорума, пожелай небесный владыка изменить судьбу его семьи. Вместо этого он унаследовал западное ханство и тихо там жил. Гуюк не видел в нем угрозу. Но власть изменила Байдура. Теперь он казался человеком, жестко принуждавшим остальных к беспрекословному послушанию. «А я таким кажусь?» – подумал Гуюк и скривился: уверенности у него не было.

– Я пригласил сюда Мункэ… господин, – поговорил Гуюк, кусая губы.

Байдур эту заминку заметил. А ведь они стояли перед Каракорумом! До чего досадно жаловать кому-то звания, когда у самого ни одного нет… Гуюк почувствовал, как мать переступила с ноги на ногу, и припомнил ее наказ. Он пока не хан. Пока его удел – смирение.

Байдур не ответил Гуюку – он тоже отреагировал на движение Дорегене и низко ей поклонился.

– Прошу прощения, госпожа! Не ожидал увидеть вас среди всадников: ночь же на дворе. Добро пожаловать к моему очагу! Чай уже остыл, но я велю заварить свежий.

Гуюк кипел от злобы. Почтение, с каким встретили его мать, лишь подчеркивало, как мало уважают его самого. Интересно, Байдур нарочно его проигнорировал или и впрямь уважает регентшу? Вслед за матерью царевич двинулся к юрте Байдура и с раздражением пронаблюдал, как та наклоняет голову и входит внутрь. Воины Байдура не сводили с него глаз. Нет, не с него, а с меча у него на поясе. Гуюк ощетинился: они что, запугать его решили? Неужели он сглупит и вытащит меч после того, как в юрту вошла его родная мать?

К его вящему удивлению, один из стражников Байдура приблизился и отвесил глубокий поклон. Стража Гуюка плотнее обступила своего господина, но тот лишь отмахнулся и по-прежнему раздраженно спросил:

– В чем дело?

– Господин, позвольте мне прикоснуться к вашему мечу, только к рукояти. Потом буду детям об этом рассказывать.

Гуюк неожиданно понял, почему воины Байдура не сводят с него глаз, и покровительственно улыбнулся. Меч с волчьей головой на рукояти носил его отец Угэдэй, а до него – Чингисхан. Но чтобы меч лапали незнакомые стражники… От одной мысли Гуюк содрогнулся.

– Нам с твоим господином нужно многое обсудить, – начал он.

Как назло, стражник потянулся к мечу, глядя на рукоять с благоговейным трепетом, как на христианскую реликвию. Гуюк отсек бы наглецу руку, если бы не чувствовал себя в центре внимания, а большинство следящих были бы преданы ему, а не Байдуру.

– В другой раз! – рявкнул Гуюк и, чтобы избавиться от назойливого стражника, нырнул в юрту.

В юрте Дорегене сидела рядом с Байдуром. Давненько Гуюк не бывал в жилище из прутьев и войлока, и с новой остротой прочувствовал, как тесно в юрте, как воняет овцами и сырыми шерстяными одеялами. В центре на огне шипел старый чайник, у которого хлопотала молодая служанка. От волнения она суетилась – чашки так и звенели. В юрте мало места для символов богатства и власти. По-простому жить куда легче, чем на каждом шагу спотыкаться о дорогой китайский фарфор. Какой-то миг Гуюк боролся с собой. Садиться рядом с Байдуром казалось нарушением приличий, а сесть рядом с матерью значило лишиться равноправия в беседе. Нехотя Гуюк опустился на кровать возле Дорегене.

– Это ничего не меняет, – негромко проговорила та. – В Каракоруме собрался весь народ, все облаченные властью мужчины и женщины, кроме одного. Для клятвоприношения этого достаточно.

– В таком случае вы рискуете, Дорегене, – отозвался Байдур. – Я хорошо знаю Бату. Не стоит отсекать его от народа.

Лицо его казалось задумчивым и встревоженным. Гуюк присмотрелся, но ни злорадства, ни вероломства не увидел.

Раздался стук копыт: к юрте Байдура прискакал всадник. Тот поднялся и посмотрел на закипающий чайник.