Зависть
Шрифт:
Ночь была проведена на бульваре. Прелестнейшее утро расточилось надо мною. Еще несколько бездомных спало поблизости на скамьях. Они лежали скрючившись, с засунутыми в рукава и прижатыми к животу руками, похожие на связанных и обезглавленных китайцев. Аврора касалась их прохладными перстами. Они охали, стонали, встряхивались и садились, не открывая глаз и не разнимая рук.
Проснулись птицы. Раздались маленькие звуки: маленькие - промеж себя - голоса птиц, голоса травы. В кирпичной нише завозились голуби.
Дрожа, я
(Открывались калитки. Стакан наполнился молоком. Судьи вынесли приговор. Человек, проработавший ночь, подошел к окну и удивился, не узнав улицы в непривычном освещении. Больной попросил пить. Мальчик прибежал в кухню посмотреть, поймалась ли в мышеловку мышь. Утро началось.)
В этот день я написал Андрею Бабичеву письмо.
Я ел во Дворце труда, на Солянке, зразы "нельсон", пил пиво и писал:
"Андрей Петрович! Вы меня пригрели. Вы пустили меня к себе под бок. Я спал на удивительном вашем диване. Вы знаете, как паршиво жил я до этого. Наступила благословенная ночь. Вы пожалели меня, подобрали пьяного.
Вы окружили меня полотняными простынями. Гладкость и холодок ткани как будто и были рассчитаны на то, чтобы смирить мою горячечность, унять беспокойство.
В моей жизни даже появились костяные пуговицы пододеяльника, и в них - только найди нужную точку плавало радужное кольцо спектра. Я сразу признал их. Они вернулись из давным-давно забытого, самого дальнего, детского уголка памяти.
Я получил постель.
Само Это слово было для меня таким же поэтически отдаленным, как слово "серсо".
Вы мне дали постель.
С высот благополучия спустили вы на меня облако постели, ореол, прильнувший ко мне волшебным жаром, окутавший воспоминаниями, негорькими сожалениями и надеждами. Я стал надеяться на то, что можно еще многое вернуть из предназначенного для моей молодости.
Вы меня облагодетельствовали, Андрей Петрович!
Подумать меня приблизил к себе прославленный человек! Замечательный деятель поселил меня в своем доме. Я хочу выразить вам свои чувства.
Собственно, чувство-то всего одно: ненависть,
Я вас ненавижу, товарищ Бабичев.
Это письмо пишется, чтобы сбить вам спеси.
С первых же дней моего существования при вас я начал испытывать страх. Вы меня подавили. Вы сели на меня.
Вы стоите в кальсонах. Распространяется пивной запах пота. Я смотрю на вас, и ваше лицо начинает странно увеличиваться, увеличивается торс, - выдувается, выпукляется глина какого-то изваяния, идола. Я готов закричать.
Кто дал ему право давить меня?
Чем я хуже него?
Он умнее?
Богаче душой?
Тоньше организован?
Сильнее? Значительнее?
Больше не только по положению, но и по существу?
Почему я должен признать его превосходство?
Такие вопросы я себе поставил. Каждый день наблюдений давал мне частицу ответа. Прошел месяц. Ответ
Одно время меня мучили сомнения. "Быть может, я ничтожество перед ним?
– подумал я.- Быть может, он мне, честолюбцу, и впрямь являет пример большого человека?"
Но оказалось, вы просто сановник, невежественный и тупой, как все сановники, которые были до вас и будут после вас, И, как все сановники, вы самодур. Только самодурством можно объяснить ураган, поднятый вами вокруг куска посредственной колбасы, или то, что вы привезли с улицы к себе неизвестного молодого человека. И, может быть, из того же самодурства приблизили вы к себе Володю Макарова, о котором я знаю только одно, что он футболист. Вы - барин. Вам нужны шуты и нахлебники. Не сомневаюсь, что тот Володя Макаров сбежал от вас, не вытерпев издевательств. Как и меня, вы, должно быть, систематически превращали его в дурака.
Вы заявили, что живет он при вас, как сын, что он спас вам жизнь, вы размечтались даже, вспомнив о нем. Я помню. Но это все ложь. Вам неловко признать в себе барские наклонности. Но я видел родинку у вас на пояснице.
Сперва, когда вы сказали, что диван принадлежит тому и что по возвращении того мне придется выкинуться к чертовой матери,- я оскорбился. Но понял через минуту, что и к нему и ко мне вы холодны и безразличны, Вы - барин, мы - приживальщики.
Но, смею вас уверить, ни он, ни я - мы не возвратимся к вам более. Вы не уважаете людей. Он вернется лишь в том случае, если он глупее меня.
Судьба моя сложилась так, что ни каторги, ни революционного стажа нет за мной. Мне не поручат столь ответственного дела, как изготовление шипучих вод или устройство пасек.
Но значит ли это, что я плохой сын века, а вы - хороший? Значит ли это, что я - ничто, а вы - большое нечто?
Вы меня нашли на улице…
Как тупо вы повели себя!
"На улице,- решили вы,- ну ладно, серенькая личность, пусть поработает. Корректор так корректор, правщик, читчик, ладно". Вы не снизошли к молодому человеку с улицы. Тут и сказалось ваше упоение самим собой. Вы - сановник, товарищ Бабичев!
Кем я показался вам? Погибающим люмпен-пролетарием? Вы решили меня поддержать? Спасибо вам. Я силен - слышите ли вы?
– я силен настолько, чтобы погибать и подниматься и снова погибать.
Мне интересно, как поступите вы, прочитав мое письмо, Быть может, вы постараетесь, чтобы меня выслали, или, быть может, посадите в сумасшедший дом? Вы все можете, вы - большой человек, член правительства. Вы же сказали о своем брате, что его надо расстрелять. Вы же сказали: посадим на Канатчикову.