Затишье
Шрифт:
— А земля все-таки вертится, — сказал, жестом приглашая в кабинет.
С интересом оглядел Бочарова, потеребил бородку. Движения его, заметил Костя, стали теперь совсем не такими, как тогда, в канцелярии Комарова: нервически резкими, беспокойными.
— Повзрослел, возмужал, — говорил Иконников. — Ну, садись и рассказывай.
Будто заново пережил Костя и пустоту, которая оказалась вокруг после провала организации, и советы старого бомбардира, и разговор с жандармским подполковником. Все было будто вчера.
— Вы, Бочаров, человек впечатлительный, импульсивный, — заговорил Иконников. — Потому и трудно вам выработать
Ирадион несколько ревниво следил за разговором, ему, очевидно, хотелось, чтобы Иконников обратил внимание и на него, но Александр Иванович продолжал:
— Жаль, что я ничего не успел. Вам придется начинать почти заново, в изменившихся условиях, когда борьба идей под давлением сверху станет скрытнее, сложнее, а потому и ожесточеннее.
Он оборвал себя, обернулся к Ирадиону:
— Так вот, друзья мои. В Пермь прибыл флигель-мерзавец Мезенцев. Комиссия под эгидой Комарова сложила свои полномочия. В моей библиотеке снова произвели обыск. Конечно, ничего не нашли! Я говорю все это к тому, что следствие все равно с места не сдвинулось и скоро будет закончено. Считайте это советом старшего товарища, завещанием, чем угодно, но я очень прошу вас помнить о следующем. Пока в городе Мезенцев — никаких актов не производить. Пусть жандармы сочтут арестованных за всю организацию.
Протянув руку к полке, не глядя, взял Иконников свежий номер «Губернских ведомостей», глуховато, негромко прочел: «Пермский городской голова, купец Егор Александрович Колпаков и почетный смотритель пермского уездного училища, коллежский асессор Николай Григорьевич Костарев заявили пермскому полицмейстеру, что они, желая оказать посильное участие для охранения благосостояния жителей города Перми и по возможности содействовать мерам, принимаемым правительством, составили капитал в тысячу рублей серебром для выдачи их тому, кто откроет злонамеренных людей, в случае посягательства их на поджог или на расстройства общественного спокойствия подбрасыванием писем и других возмутительных бумаг».
Иконников несколько раз передыхал, в груди у него похрипывало. Теперь он с гадливостью откинул газету.
— На низменных чувствах обывателей… думают сыграть!.. Теперь вы понимаете? В семинарии немало наших людей, немало их и по губернии. Со всеми прекратите связь. Ирадион, ты должен по возможности предупредить… Капитоныча даже не навещай более. Ясно? А вы, Бочаров, ждите: скоро вас позовут. Ко мне приходить впредь запрещаю. Все! Прощайте, друзья мои. Будет великий час, «не пропадет наш скорбный труд и дум высокое стремленье».
Ирадион швыркнул носом, обнял Александра Ивановича. Костя тоже чуть не плакал… Он готов, готов был на все…
глава двенадцатая
Сидите, господа! Не ждите судей в мантиях, присяжных, адвокатов, публики, газетчиков, не ждите! Без них — суд и приговор. Пред светлыми очами Его Императорского Величества готовый список преступников и меры административного взыскания:
«Александра Иконникова и Феодосия Некрасова выслать на жительство в один из отдаленных городов Западной Сибири по назначению
Тянется, тянется список серыми колоннами арестантских халатов. Император кривит губы, гневно выводит наискосок позлащенным, словно раскаленным пером: «Исполнить…»
Барабан, господа, вы слышите барабан? Это баталионный суд приговаривает Георгия Михеля к отставке и ссылке в. Нижний Новгород под надзор полиции. Поручик Степовой аплодирует.
— Да здравствует свобода! — кричит подпоручик Михель в синее небо.
Несколько неосторожно аплодируют два-три юных офицера.
А в тюремном замке бродит по камере Феодосий Некрасов. Пять шагов от железной двери до железного, привинченного к стене, столика. Сто двадцать пять шагов, бесконечность…
Стучат стенки, стучат, говорят меж собою языком капели, языком магмы земной, языком тюрем. Крестьяне, мастеровые люди, дети чиновников и священников, страдальцы дара своего — писатели, быстро познают этот язык и объединяются им.
— Кто ты? Кто ты? Кто ты? — вопрошала Феодосия каменная стена.
День вопрошала, два, три — и он понял и ответил. А еще через время застучал сам…
На окошко опрокинуто дощатое корыто, втекает в него лоскут неба, то бледный, то густой, то вовсе темный. Только когда возят на допросы в полицейской карете — вдохнешь воздуху. А так времени нет, оно исчезло, оно там, за толстыми стенами, отгороженное заплотом, стражею. Как-то видел Феодосий: вели надзиратели по коридору оттуда этакого Ваську Буслая. Шел Буслай преспокойненько, одним валяным сапогом покрывая два их шага. А у самой-каморы вдруг сгреб двоих надзирателей, вдарил друг в дружку, высек у обоих зубы.
Феодосий тоже не терял духу: скорей бы суд, приговор, а там еще поживем, повоюем!..
В коридоре заполошный крик, топочут сапоги. Начальственный сытый глас:
— Сволочи, слушайте. Его преосвященство архиепископ Неофит и дамы-благотворительницы жалуют. Глядите в оба, запорю-у-у!
«С таким дыханием в церковь бы его, — думает Феодосий. — А вообще-то один черт».
Суетня, мышиный писк. Гульливая гундосая песня в полсотни глоток снизу:
Из-за лесу из-за темногоПривезли фига огромного,Привезли его на семерых волах,Он, бедняга, был закован в кандалах.Бабенки, девчонки бегут:И куды таку фиговину везут!Это уголовнички, народ в тюрьме почетный, по государству безвредный.
Феодосий взмахивает руками, будто крыльями, еще, еще — опять спокойнее забегала кровь, мысли прояснели.
Неофита он видел и на службах и в семинарии. Ректор семинарии, казнокрад, пьяница и грубиян архимандрит Дорофей, лисой вился у ног владыки, хвостом подметал пол. Не выдержал тогда, Феодосий, гулко брякнул латынью:
— Манус манум ляват! [5]
Неофит затрясся, погрозил Феодосию пальцем. Дорофей приказал Некрасова посечь. Иконников отстоял.
5
Рука руку моет (лат.).