Затишье
Шрифт:
Костю знобило. Стены закутка раздвигались, просторы пахли порохом, горели знаменами. И оттого службу свою он считал чем-то временным, вроде постоялого двора при дороге, в котором надлежало только подсесть к столу, ржавым пером расписаться в книге проезжающих, а потом скакать дальше, все дальше…
Как-то в канцелярию вбежал экзекутор и сказал, что Бочарова требует к себе сам господин начальник горных заводов. Костя сложил журналы стопою, направился по долгому коридору с многочисленными дверями, за которыми тоже скрипели перья, сонными мухами жужжали голоса. Секретарь распахнул перед ним массивные дубовые врата. Вдалеке за необъятным столом сидел круглолицый плотный человек в форме
— Служите?
— Служу, — ответил Костя, никакого трепета, однако, не испытывая.
Неожиданно полковник задал несколько вопросов по горному делу, разрешил удовлетворенно:
— Ну что ж, служите…
Воздух над Пермью опять свирепо звонкий. Солнце качается в нем, дрожит, окутываясь колючим паром. Но толпы народа валом валят к кафедральному собору. Взлаивает иссохший от стужи снег. Крики, взвизги, хохот, пьяные песни, забористая ругань. Святки!
Костя прижался к стене, спрятал подбородок в воротник, попрыгивал с ноги на ногу. С удивлением смотрел на бегущих мещан, торговок, приказчиков и прочий пермский люд.
На душе у Кости было пусто, словно вымерзла из нее какая-то живая клетка. Хозяйка сегодня подала ему письмо. Письмо от мамы! Он узнал ее корявые буквы, те же слова, что говорила она и при прощании. Но буквы прерывались, и он почувствовал: мама больна, очень больна. И лишь тогда заметил, что конверт вспорот и даже не потрудились скрыть этого. Жандармы читали мамино письмо!.. Сдавило горло. Ничего не видя перед собой, Костя оделся, выбежал из дома.
Разгуляйская церковь стонала медью, звуки ударяли по спине, подгоняли. Прежде Бочаров любил благовест. И мощные густо-коричневые распевы многопудовой меди, и тоненькие серебряные перезвонцы подголосков сливались, плыли над холодным Петербургом широко, распевно. Не бога ощущал тогда Костя, — до озноба, до озарения, — всю Россию, хотя не знал, не видел ее. А нынче падали на него колокола, пригибали к мерзлой земле.
И вот он очутился у собора, словно пристыл к стене. Катит, катит мимо него взбаламученная, жадная до зрелищ толпа. И трудно устоять даже на обочине этого потока. Костя оторвался от стены и тоже побежал.
А из собора, сверкая золотом головы, потянулась к берегу Камы гидра, чешуйчато потекла вниз, вниз, на обдутый ветрами сиреневы лед. Впереди, быстро дыша, старчески семенил архиепископ с крестом в расшитой рукавице. За ним истово двигалось духовенство, вышагивали в теплых шинелях военные, пузами вперед, бородами к небу шествовало купечество в богатых, переливающихся мехами шубах и шапках. Колыхались хоругви, жарко вспыхивали оклады икон. Все блистало, плавилось, горело в глазах ошеломленного Кости. На взгорье у маленьких медных пушек толпились закуржавевшие артиллеристы, и тонкий длинный офицер, вытянув шею, глядел со вздрагивавшей карей лошади на крест архиепископа.
В расчищенном льду длинным квадратом чернела прорубь. Архиепископ, подминая широкие одежды, осел на колени, сунул крест в воду. И все шествие волнами осело, и толпа на берегу; и чистые детские голоса жалобно, стройно возгласили тропарь: «Во Иордане крещающийся тебе, господи».
Офицер махнул рукой, ахнули пушки, отпрянули назад, снова ахнули. Запели над головой медными кликами колокола.
Человек в изодранной шубе, с подвязанною платком щекою, невнятно пояснял до этой поры Косте, кто и для чего полез на лед. Назвал архиепископа Пермским и Верхотурским Неофитом, указав на ректора духовной семинарии архимандрита Дорофея, губернатора Лошкарева, городского
— Храм Воскресения Христа Спасителя устраивают. В память освобождения крестьян…
Говорил он накось, одной стороною рта, нервно и злобно. А когда впереди все попадали на колени, шепнул:
— Им-то чего не праздновать, для них завсегда слобода, — и торопливо стал выпутываться из толпы.
У Кости восторг внезапно подкатил под сердце. Он тоже очутился на коленях, кричал и взмахивал руками в лад военному оркестру, который в отдалении гулко бил барабаном.
Толпа отступила от берега, поредела. Музыканты вытряхивали из труб льдинки, надсадно кашляли. Костя, трясясь от озноба, хотел и не решался войти в собор, откуда сладко воняло воском, банным теплом. Желтые от солнца колонны собора покачивались. Вот-вот они сломятся, как сосульки, раздавят своими обломками.
— Господин Бочаров!
Костя поднял голову. Перед ним был сам полковник Нестеровский. От мороза, от плотного завтрака лицо его побагровело, усы с подусниками стояли крепко.
— Господин Бочаров, не угодно ли вам за мной последовать?
Почти эти же слова сказал когда-то потайной агент; Костя даже попятился. Но полковник взял его под локоть и повлек от собора к Монастырской улице, на углу которой дожидалась лошадь с санками. Нестеровский подтолкнул Костю в санки, натянул на его колени теплую меховую полость, ткнул кучера в спину.
— Хочу вам сделать предложение, — сказал Нестеровский, когда полозья со свистом покатили под уклон, — не согласились бы вы продолжать занятия горным делом?
У Кости до того смерзлись губы, что он не мог ничего ответить, только дернул головой. А санки уже подлетели к особняку, лихо остановились. Из-за ограды выглядывали макушки заснеженных кустов, рвались черные стволы лип и серые — тополей; окна были высоки, стены в каменных портиках основательны и прочны.
Внутри особняк горного начальника пермских заводов был просторен, дорого обставлен. В мягкой мебели, в пузатых шкапах, в тканых гобеленах уютно гнездилось довольство. Лучи солнца поигрывали на крышке рояля в гостиной, на гранях хрустальной горки. Полковник вел Костю по комнатам, открывая перед ним двери. В прихожей Костя с трудом отодрал от сапог льдинки, но и теперь от ног его печатались на паркете мокрые следы. Конечно, начальник тоже принял Бочарова за кого-то другого, сейчас вот прозреет, выгонит вон.
Однако полковник предложил Косте кресло, рукою указал на стопку журналов, лежавших на углу письменного стола:
— Поскучайте немного. Я распоряжусь.
Знакомый «Горный журнал», книжки по металлургии. Стопка «Современника» и «Русского слова». Отдельно — кипа «Пермских губернских ведомостей». В застекленном шкапу вызолоченные корешки книг с немецким колючим шрифтом. Полистать бы, но в тепле Костю разморило, он размяк и не мог шевельнуть рукой.
Полковник успел переодеться в домашний сюртук, в мягкие китайские туфли. За ним поспешно вошел лакей, ловко держа поднос со светлым графинчиком, с закусками. Костя хотел встать, полковник настойчиво затолкнул его обратно в кресло.
— Ну-с, кажется, мы условились, — воскликнул он весело, наклоняя графинчик. — После праздника и начнем… Предпочитаю чистую водку всем прочим. Итак, с праздником.
От первой же рюмки Костя рассолодел, полковник показался необыкновенно милым, воздух за окнами был совсем розовый.
— Представляется мне, что вы человек серьезный, — говорил между тем Нестеровский. — И трудное положение ваше не должно помешать образованию.
— Да, да конечно, — кивал Костя, хотя ничего еще не уяснил. Ноги отогревались выше, выше, словно с полу кабинета поднималась теплая ласковая вода.