Затейник
Шрифт:
— Здравствуйте, детки, здравствуйте! — говорила надтреснутым сопрано бабушка, седая, как серебро, щеголеватая, довольная старушка, в бархатных ботинках, в блондовом чепце и широком шелковом капоте с глубокими карманами, где она носила, как тоже острил дедушка, «экстренные запасы», которые с улыбкою передавала ему, прикрыв платком от взоров внуков.
— Ну-ка, выдвигайся, кто отличился добрым поведением и прилежанием в науках! — продолжал дедушка.
— Ну-ка, выдвигайся, — продолжала бабушка.
Родители, тетеньки
Старшая сестрица тоже улыбалась, очевидно, считая себя изъятою из решенного уже для нее вопроса; старший братец подался назад в видимом убеждении, что это щекотливое дело касается не его, а средних.
Средняя сестрица храбро выдвинулась вперед, но средний братец, считавший, как уже было сказано, всякое чужое в чем бы то ни было превосходство для себя позором, выдвинулся еще дальше.
Только меньшой стоял на месте.
— Ну-ка, теперь выдвигайся, кто больше всех напроказил! — сказал дедушка.
— Ну-ка! — сказала бабушка.
Средняя сестрица проворно очутилась на возможно заднем плане. Средний братец старался отретироваться еще дальше.
— Хе-хе-хе! — засмеялся дедушка, чрезвычайно утешенный своею остроумною выходкой.
— Хе-хе-хе! — засмеялась бабушка, чрезвычайно утешавшаяся всякою выходкой дедушки.
Все засмеялись, потому что все были довольны дедушкой и бабушкой и самими собою.
— А ты что там стоишь, черноглазый пенек? — обратился дедушка к меньшему братцу, который, приняв дедушкин поцелуй, оставался неподвижен. — В паркет хочешь врасти, а? Ну-ка, подойди поближе!
— Подойди же поближе к дедушке, — внушительно прибавил папаша.
— Как следует доброму внучку! — закруглила мамаша.
— Видно, напроказил? — продолжал дедушка. — Погляди-ка на меня! Прямо, прямо на меня!
Большие темные глаза, далеко уступающие в искрометности веселым глазам прочих братцев и сестриц, как будто утомленные долгим созерцаньем чего-то неясного и далекого, устремились в маленькие, с желтой пестринкой, зрачки дедушки.
— Ну, ну, — говорил с добродушным лукавством дедушка, — ну… уж моргни, моргни, я позволяю…
— Моргни, дедушка позволяет, — говорила, посмеиваясь, бабушка.
Но темные глаза не моргали, и выраженье их было несколько странное. Они, казалось, с недоуменьем вглядывались в улыбающуюся, испещренную алыми жилками физиономию дедушки, словно впервые только ее, как следует, видели.
— Что это он так сегодня надулся? — обратился дедушка к родителям.
— Для Нового-то года! — прибавила бабушка.
— Не понимаю… — начал папаша.
Но тут снова раздался звонок.
— Верно, Рублевы! — сказал папаша.
Раздался второй звонок.
— Верно, Кредитовы! — сказала мамаша.
Произошло маленькое движение. Дедушка и бабушка выпрямились, родители двинулись к выходным дверям, старшая сестрица таки ухитрилась,
Средние братец и сестрица воспользовались этим движеньем, чтобы сначала высунуть друг другу языки, а затем поддать друг другу в бока, за какое неприличие старший братец счел необходимым наградить их равносильными пинками, что, надо отдать ему справедливость, он исполнил мастерски.
Меньшой братец был оставлен, отошел к окну, стал глядеть на улицу и опять задумался.
Долго он тут простоял и продумал, никем не замечаемый за спущенными оконными занавесками.
Собравшееся около стола под новою яркою скатертью общество весело и шумно разговаривало. То и дело дребезжал смех дудушки, за которым непосредственно дребезжащим эхом доносился смех бабушки, неумолкаемо звенели голоса тетенек и их приятельниц Рублевых, раздавались более резкие и более полные ноты из замечаний дяденек и их приятелей Кредитовых, веские, хотя смягченные ноты из беседы родительниц и все покрывающие басовые ноты из беседы родителей.
Из ближнего угла доносился раздраженный шепот.
— Дура! — шептал средний братец.
— Дурак! — шептала средняя сестрица.
— Моська!
— Обезьяна!
Суетливая езда и ходьба на улице прекратились. Изредка только проезжал извозчик с пустыми санками или проходила, пошатываясь, какая-нибудь темная фигура. Звезды все так же ярко сверкали на прозрачном голубом небе, белый город, испещренный огненными точками, представлял все ту же великолепную панораму.
Шумно поднялись все с мест, раздались перекрестные восклицанья, поздравленья, пожеланья, поцелуи.
Часы прогудели двенадцать.
— Вот это тебе, а это тебе, а это тебе, — начал дедушка, оделяя внучат подарками. — А где ж меньшой?
— Верно, заснул где-нибудь, — сказала бабушка.
Все стали искать меньшого и нашли.
Старшая сестрица привела его за руку и поставила перед дедушкой, который сидел на диване, обложенный свертками.
— Ах, ты, соня! — сказал дедушка, ущипнув его за щеку. — Ведь ты проспал коня! Погляди-ка, каков конь!
И дедушка, развернув сверток, показал коня.
Конь, действительно, был кавалергард-кавалергардом! Просто загляденье!
— Что ж ты? Еще, видно, не проснулся, дружище, а? Совсем неподвижный стоишь?
Дедушку, видимо, волновала эта неподвижность: он дарит такого коня внучку, а внучек словно и не чувствует!
— Ты спишь, а?
— Нет, — отвечал меньшой, принимая в руки подарок.
— Хорош конь?
— Хорош.
— Нет, ты спишь!
— Проснись же! — сказала бабушка с укором.
— Проснись! — сказал внушительно папаша.