Зарево
Шрифт:
Я решил пустить в товарный обмен сначала рюкзак. Удалось. Картофельные лепешки мне очень понравились.
Говорили, что на черном рынке можно достать даже курицу в бульоне и что газеты во второй половине дня стоят в два раза дороже — уже в качестве сырья для самокруток. В этом я вскоре убедился сам.
Криворучка с пониманием относился к нашим торговым сделкам. С одной стороны, он, вероятно, чувствовал себя ответственным за отсутствие армейского пайка, с другой же — отдавал себе отчет в том, что от того, будут ли сыты подчиненные, зависит настроение
Он заверил нас, что в Киеве мы непременно встанем на военное довольствие.
Киев. Погожее воскресное утро. На станции — следы ночного налета. Нам повезло, что приехали позже. Мы вылезли на крыши вагонов, чтобы полюбоваться этим красивым городом, городом-памятником. Это была единственная возможность «осмотреть» его, так как нам было запрещено покидать вагоны: каждую минуту можно было ожидать воздушной тревоги.
К нам подошла группа украинских девушек в школьной форме, чтобы поприветствовать нас.
— Лучше бы дали что-нибудь поесть, — проворчал кто-то недовольно.
Я пытался сгладить эту реплику широкой улыбкой, тем более что одна из девушек мне очень понравилась. Она улыбнулась мне в ответ. Я не выдержал, соскочил с вагона, и мы подали друг другу руки. Посыпались непритязательные шуточки:
— Эй, осторожней, а то испачкаешь ее!
— Поцелуй ей ручку!
— Проверь у нее таблицу умножения!..
А она? Она своим платочком вытерла мой действительно испачканный лоб. И в этот момент раздалась команда! «По вагонам!»
Впервые, уже сидя в вагоне, после прощания с прекрасной девушкой (до того как поезд скрылся за поворотом, девушки махали нам платочками), я дал уговорить себя и закурил самокрутку. Бррр, до чего же это противно! Город удалялся и вскоре совсем скрылся из виду за надднепровской возвышенностью.
Криворучка с выражением благоговения на лице священнодействовал, раздавая пищу. Поезд медленно въезжал на многократно подвергавшийся бомбардировке мост на Днепре.
Пролеты трещали под напором колес. Они знали разрушительную силу бомб, но узнали также и упорство советского человека. Стальные пролеты кое-где заменили деревянными — свежими, поспешно смонтированными. Они предостерегающе ворчали, как бы прося: медленнее, медленнее, еще медленнее… Ленивый Днепр разливался весенними водами во все уголки долин и лугов, Он подчинялся только своему нраву. Ему не было дела до войны.
— Ну, ребята, — оживился Криворучка, — паек получили, значит, вы солдаты. — И начал вскрывать одну из двух желтых банок, извлеченных из бумажного мешка.
А делал он это профессионально, каким-то удивительным инструментом, который он вынул из кармана. Вдруг наши ноздри уловили давно позабытый запах тушеного мяса, у всех задвигались кадыки. Я проглотил слюну.
Криворучка тем временем старательно вскрывал другую банку с тушенкой. Открылось дно мешка, и нашим глазам предстали беспорядочно перемешанные большие черные сухари.
— Получайте, — распорядился Криворучка. Он вручил каждому по два сухаря
Время, оставшееся до окончания переезда, мы измеряли теперь количеством мешков, с достоинством вскрываемых на «командном пункте». Когда выяснилось, что во втором мешке не было консервов, а только сухари и брикеты концентрированной каши, наше любопытство возросло: что же в третьем мешке?
Мы с Кубой получили брикет пшеничной каши. Другим повезло больше: им досталась пшенная и даже гречневая. Наварить из брикета можно было целый котелок, но у нас его не было. Правда, в нашем распоряжении был армейский котелок Криворучки, который никогда не отказывал в помощи, и две банки от консервов, нашлось бы также несколько личных котелков, кружек и другой посуды, но поезд шел без остановок. Мы проезжали станции и большие железнодорожные узлы, все новые хутора появлялись то с одной, то с другой стороны нашего вагона; перед нами проносились леса, мосты, бескрайние нивы озимых, буйно тянущихся к солнцу.
Собственных запасов продовольствия совсем уже не осталось, только сухари и концентраты. Мы хрустели сухарями, каша ждала, когда ее сварят, а вагоны неизменно выстукивали один и тот же ритм: «На восток, на восток, на восток…»
Наше беспокойство передалось Криворучке, однако он заявил уверенным тоном:
— Не беспокойтесь, когда-нибудь остановится.
Нас утешало не заявление командира, а логическое рассуждение, что паровоз не возит с собой озеро и шахту и у него в конце концов кончится вода и уголь.
Наконец-то! Мы вывалились толпой из эшелона на небольшой станции, и сразу же вспыхнули костры. Я и Куба ждали банку, которую — как самые молодые — мы должны были получить во вторую очередь. Счастливцы уже ели свою пшенную кашу, обжигая язык, так как мы стояли у них над душой. Наконец доели. Я сбегал за водой. Согласно разделению труда варить должен был Куба. Но только он успел раздробить брикет, как раздалась команда: «По вагонам!» Все, кто собирался поесть каши во вторую очередь, не смогли этого сделать, а таких было много. Куба, вместо того чтобы бежать к нашему вагону, отчаянно бросился в сторону паровоза, крикнув мне что-то невразумительное. Еще несколько человек бросились за ним. Поезд тронулся, и снова мы ехали довольно долго.
Когда паровоз наконец остановился перед семафором, несколько «чужаков» пытались вторгнуться в наш вагон.
— А вы кто? — почти по-польски крикнул Криворучка.
— Как это «кто»? — удивились они и подсунули ему под нос его собственной котелок и измазанные сажей банки с кашей. Говорили они с. трудом, а выглядели как настоящие негры.
Куба или нет? Глаза и зубы вроде бы его.
— А где твои брови? — спросил я.
— Немного опалил, но зато есть каша, — блеснул двумя рядами зубов Куба-негр.