Зарево
Шрифт:
Незаметно для самого себя я становился все более взрослым, хотя, по правде говоря, мне не пришлось испытать юношества. Этот этап жизни просто прошел мимо меня.
Проходили день за днем — все было спокойно. Были даже возобновлены занятия по строевой подготовке, как в летних лагерях. Я же интенсивно восстанавливал свои небогатые навыки в печатании на машинке, выстукивая одним пальцем списки отличившихся солдат, старшин и офицеров батареи, представлявшихся к наградам.
Вацлав, как всегда, приходил с очередной порцией харчевого довольствия, выкрикивая: «А ну, подходи, кто совести не имеет!» Казначей
Внезапно пришел приказ перенести огневые позиции батареи в деревню Грабув. Орудия размещаем на окраине, в густых садах. Сами располагаемся со всем фронтовым комфортом, в домах. Я взял на себя обязанности оборудовать квартиру для командиров. Квартира неплохая, с одним лишь недостатком: патефонные пластинки в доме оказались сплошь немецкими, а Хенрик их терпеть не мог.
Скоро в бой — я это чувствовал. Поэтому в беседе с воинами говорил о верности боевым знаменам наших отцов, о польско-советском братстве по оружию, об ожидавшем нас историческом марше на Берлин. Я говорил им о том, что они должны хранить в памяти такие эпизоды войны, как Подгас — деревушку на Поморском валу, в которой фашисты живыми сожгли более тридцати наших раненых солдат из 4-й дивизии, связав их предварительно колючей проволокой. Напоминаю им о вреде ненужного бравирования, легкомысленной неосторожности.
В один из солнечных дней я с утра отправился в батарею. Настроение было отличное, праздничное. Я с удовольствием предвкушал беседу с друзьями, особенно с Щепеком и Калибадасом. Я заметил, что оба они как-то посерьезнели, а если и переругивались между собой, то только для потехи окружающих.
— Вот, товарищ поручник, я и спрашиваю того взъерошенного, знает ли он, что такое по-немецки «форштейгель». Парень он вроде толковый, пороху нюхал, по-немецки кумекает… А это чудо-юдо отвечает, что не знает. А я тоже не знаю, потому что по-немецки только очереди из автоматов слышал, но ему говорю, что это столик так называется, на котором наш Хим-дым противогазы каждую неделю раскладывает и делает вид, что чистит их.
— Эх, Калибадас, Калибадас, и что из тебя только получится! — смеется в кулак подофицер из противохимической обороны, довольный тем, что ему на этот раз не очень досталось.
Калибадас добродушно протестует и шутливо грозит, что если так и дальше пойдет, то он застрелит Щепека, и вдобавок сделает это не обыкновенной пулей, а разрывной, потому что только такой пулей можно поразить Щепека.
Но Щепек не унимается:
— Товарищ поручник, вы сами видите, что я хотел сделать человеком этого неудавшегося потомка Адама и Евы, но он сам этого не желает.
Новый взрыв смеха.
Я смотрю на поле.
— А какая погода чудесная, а, ребята? — говорю. — Можно и сеять…
Тема заинтересовала всех.
— Утром еще туман был, но сеять и впрямь можно, — соглашается Кордняк. — А что? Плуги есть, бороны
— А я доложу в дивизион, семена найдутся. Ну что, будем сеять?
— Будем! — хором отвечают солдаты.
— Землю жалко, ведь это наша земля, и она родить должна, — Меня все больше захватывала эта идея. — Вот победим, вернемся сюда, то-то урожаи будем собирать…
Мой энтузиазм передался остальным.
Домой я возвращался в радостном настроении, мурлыкая под нос песенку. Внезапно послышалось визгливое завывание транспортного самолета, который шел с грузом для окруженных немецких частей. Я бросился к пулемету, к которому были хитроумно пристроены колеса от тачки, благодаря чему можно было вести огонь из окопа практически во все стороны. Я схватил ленту, вставил ее в магазин, прицелился и вдруг почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав. Оборачиваюсь: за мной стоит Эдвард.
— Что с вами? — кричу.
— Не стреляйте, товарищ поручник. Не выдавайте себя. Сейчас тихо, спокойно, а так только себя раскроем… Извините, сам не соображаю, что делаю…
— Ну ладно, ладно, — примирительно говорю я.
Позже я долго беседовал с ним, однако все напрасно: Эдвард до конца войны остался таким же.
Солдаты начали сев. Вот это была картина! Только неугомонный Щепек был недоволен.
— Что это за работа?! — кричал он. — После этого Калибадаса разве что вырастет? Если только васильки да другие сорняки!
Он был из тех, кто за словом в карман не полезет. Мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, прерываясь на миг, чтобы бросить очередную шутку.
— Эх ты, неумеха, криво пашешь! Да зерна-то не жалей!
Я еще долго любовался своими бойцами, которые занялись привычным им делом. И впрямь: воин — это и защитник, и кормилец. «Недаром говорится, что дело мастера боится», — сказал бы капитан, который в это время находился на наблюдательном пункте. В любой момент могла поступить команда: прервать сев, отставить плуги и вновь взяться за оружие.
Понедельник стал для нас тяжелым днем. Первый огневой взвод был переброшен на самый берег для ведения огня прямой наводкой по вражеским судам. Ночью его отвели на прежние позиции.
Случайно разведка обнаружила, что на остров садятся самолеты. Я решил вести огонь по ним. Получив согласие командира дивизиона, выпустил по острову восемь «огурцов». В результате нами был поврежден немецкий самолет, и пилоты противника теперь не чувствовали себя там так вольготно.
Весна бушевала вовсю. На весеннем солнце солдатские мундиры выгорели добела. Тем временем к нам подошло пополнение из резерва.
От одного только вида новичков мороз пробирал по коже.
— А других-то не было? — встревает по своему обыкновению Щепек. Новички смутились и молча переминались с ноги на ногу. — Что ж это вы такие скромные? — не унимается Щепек, но я прерываю его. Меня больше волновал вопрос адаптации новеньких в коллективе. Я знал, что среди них были бойцы Армии Людовой и Армии Краевой.
— А кто из вас умеет стрелять? — продолжает Щепек.
Вновь прибывшие переглянулись.
Щепек начал их перевоспитывать: отучал от партизанских навыков, учил новым песням, рассказывал, что такое уха и как ее едят деревянными ложками.