Зарево
Шрифт:
По правую сторону от бараков, несколько в глубине, раскинулось обширное «хозяйство» лагеря смерти. На незначительном возвышении маячил призрак крематория. Каждый, не знавший предназначения этого мрачного строения с высокой печной трубой, мог бы принять его за винокуренный завод или котельную.
Мы несколько раз осматривали место казни узников и другие свидетельства фашистского «нового порядка». Горы обуви, старательно рассортированной по возрасту и полу бывших владельцев, человеческие волосы, спрессованные в аккуратные тюки, различные мелочи бытового обихода казались каким-то кошмарным недоразумением. Наконец,
— Это невозможно, — раздается шепот. Не верящих собственным глазам убеждают обуглившиеся человеческие останки. Это уже доказательства, не вызывающие никаких сомнений.
Минутой молчания мы чтим память тех, кто отдал здесь свою жизнь.
О чем мы думали в течение этой минуты молчания? Какую клятву мы давали, мы, молодые поляки, державшие в руках оружие? Мстить до последнего дыхания!
В бараках мы жили ротами, по сто человек. Посредине барака возвышалась большая печь с отводами двойных труб. Но вся эта отопительная система ни к черту не годилась; мороз и ветер проникали сквозь щели в стенах. С трудом удавалось долежать до подъема. Недовольный дневальный ворчит возле дверей: наиболее замерзшие топят печь и прислоняются к трубам. При этом гудят, как пчелы в улье.
— Тише там, черт бы вас побрал! — кричит Стась, высунув голову из-под одеяла. — В аду согреетесь!
Ночную жизнь барака я многократно наблюдал во время дежурств. Это могло бы стать отличным способом изучения характеров моих товарищей. Разговоры во сне, хождение лунатиков по бараку, сон сидя, внезапные судороги, выкрики команд — вот что было характерно для ночной жизни роты.
Во время одной из таких ночей Стась совершил нетоварищеский поступок, отрезав кусок моего одеяла для своих портянок. Я разоблачил его несколько дней спустя. Когда я спросил его, почему у меня из-под одеяла вылезают ноги, он язвительно ответил, что я, наверно, вырос. Однако было заметно, что он отворачивается от меня, когда надевает сапоги.
— Эй, эй, дружок, покажи! Откуда у тебя эти синие портянки?
— В городе достал, — попытался он выкрутиться.
Я выхватил у него портянки, примерил их к своему одеялу — они точно подошли. Стась был приперт к стенке. После этого мы стали спать вместе, на одной кровати под двумя одеялами.
Со Стасем мы были ровесники. Он рассказал мне о себе. Принимал участие в Варшавском восстании. Чудом ему удалось перебраться на правый берег Вислы, в Прагу. Когда ему предложили поступить в офицерскую школу, он сразу же согласился. Теперь — скорее на фронт. Беспокоился о своем отце, который в отрядах Армии Людовой сражался во время восстания, скучал по семье. Он так ненавидит гитлеровцев, что сочувствует тому фрицу, который окажется с ним один на один.
На соседней койке расположился Зигмунт Кравчиньский, коренной житель Люблина, старше нас на год, наша опора. Не раз закатывались мы к нему домой, где его отец, который всех товарищей Зигмунта считал своими сыновьями, целовал нас в лоб, радушно встречая у входа. А его заботливая мать восполняла нам нехватку калорий, не жалея для нашего разогрева домашнего вина.
Эрнест
Зима стремительно приближалась. Интенсивные занятия в поле предвещали скорые экзамены. Каждый из нас по очереди командовал взводом, ротой, батальоном. Мы изучали тактику, организовывали оборону, проводили наступление. Дела у меня шли очень хорошо: фронтовой опыт сильно пригодился.
Однажды группа из командного состава школы наблюдала, как я руковожу наступлением батальона на деревню. Я осуществлял его силами двух рот, третью роту оставил во втором эшелоне, чтобы не мучить Стася, Зигмунта и Эрнеста. Но поскольку они посмеивались надо мной, я приказал объявить в тылу воздушную тревогу, и это заставило их несколько угомониться.
Внезапно в поле зрения, за цепью роты первого эшелона, появились два гражданских, женских силуэта с узлами.
— Рассматривать их как вражеский десант, — скомандовали мне из группы посредников.
— Курсанты Гжесик, Кравчиньский и Рачиньский, ликвидировать десант врага в составе двух бойцов, вооруженных автоматами и гранатами, — приказал я на полном серьезе.
Ребята тотчас же отправились выполнять приказ, предварительно погрозив кулаком в мою сторону.
— Не забудьте потом извиниться перед «десантом», — добавил я властным тоном.
Операция удалась, враг был разбит, деревня взята, только взятый в плен «десант» требовал сатисфакции.
Но кто же может устоять перед Гжесиком? Прежде чем женщины были приведены на командный пункт, то есть ко мне, они уже совершенно успокоились.
— Какой молодой этот ваш командир! — удивлялись они.
В свою очередь я мысленно констатировал, что этот еще более молодой «вражеский десант» был весьма недурен собой.
— Это, касатки, командир понарошку, — посвятил в нашу тайну «пленниц» Эрнест и улыбнулся.
Во время экзаменов по теории у нас было больше свободного времени. Можно было вырваться в город, погулять там, встретиться с девушками.
Однажды всей четверкой мы присутствовали при казни пяти схваченных палачей Майданека. Приговор мог быть только один — смерть. А нам казалось, что с точки зрения справедливости им и этого мало.
Когда у нас закончились занятия по программе, в городе произошло несколько скандалов, устроенных главным образом «весельчаками» — любителями спиртных напитков собственного изготовления. Чтобы покончить с этим, нас загрузили таким количеством часов караульной службы, что моментально все пришло в норму.
Выпал снег. В караульном помещении есть, правда, печка, и даже раскаленная докрасна, но отсутствие стекол в окнах и сильный докучливый ветер сводят на нет все наши попытки согреться.
Мы окружили печку кольцом и греемся спереди, а сзади мерзнем.
Поздним вечером я стою на посту у склада оружия и боеприпасов. У меня есть возможность общаться с постом у соседнего склада. Там стоит Зигмунт и стучит зубами от холода.
Я быстро хожу, чтобы согреться, но это не помогает. Тело дрожит от озноба, руки, когда я перекладываю оружие, не слушаются меня.