Зарево
Шрифт:
Своими научными трудами по экономике нефтяных промыслов Стефани внушал уважение даже врагам своим — либералам нефтепромышленникам и в особенности управляющему делами Совета съездов Достокову, у которого было особенное чутье на людей незаурядных.
Служба в Совете съездов давала возможность Стефани быть в курсе всего огромного хозяйства бакинских нефтепромыслов. Поэтому руководителем тройки, выделенной Бакинским комитетом партии для изучения вопроса о будущей забастовке и для подготовки ее, был именно Стефани. Зная наличные запасы нефти по предприятиям и расход ее, он подытожил и определил запасы нефти на бакинских промыслах и дал прогноз: пройдет два месяца забастовки — и нефтепромышленники вынуждены
— Я ведь сразу услышал ваше «вода… вода». А потом вы исчезли? Куда? — спрашивал Стефани, ведя Буниата в маленькую комнату с занавешенными окнами. В этой комнате сразу же бросались в глаза книги. Они стояли на полках у стены, загромождали небольшой столик, даже из-за дивана выглядывали корешки книг.
Усаживая товарища, Стефани продолжал:
— Я видел из окна, как вы, наверно, не меньше десяти минут фланировали вокруг нашего дома… Почему, думаю, не идет? Чего ждет? И потом, вижу, вы где-то переоделись? — удивленно спросил Стефани, оглядывая черную, поношенную, но, в общем, довольно приличную пару, которая была на Визирове, белый воротничок и аккуратно повязанный галстук.
— Э-э-э, какое там переодевание! — усмехнувшись, ответил Буниат. — Это у меня все было под халатом, он удобен тем, что его можно мгновенно скинуть. Я и скинул его и вместе с бурдюками сунул у вас под лестницу. Бурдюки пригодятся, а халат — так, старье. Ну, а почему я не торопился к вам, Митроныч, так это уж вы сами нас учили осторожности.
— Но ведь вы не могли не видеть, как я зажег зеленую лампу?
— Видел. Но кто знает, чья рука зажгла ее? Может, провокатор уже узнал о нашей сигнализации и вы уже в тюрьме, а лампа зажжена рукой врага? Мне показалась подозрительной тишина в вашей квартире… И тут вдруг ваша Ниночка расхохоталась так звонко, весело. Ну, думаю, значит в доме все благополучно.
Стефани быстро поднял и опустил руки, словно взлететь собрался. Это был жест, которым он выражал свое веселое настроение. Он засмеялся и закашлялся.
— Ну конечно, такой сигнал точнее всякой зеленой лампы. Да-да, Ниночка рассмеялась, это верно. Для меня ее смех — обыденность, а для вас… у вас все обострено: зрение, слух, как у горного оленя.
Буниат потупился. Он не любил, когда о нем так говорили. Ничего оленьего он в себе не находил. Но, понимая, что собеседник, которого он уважал едва ли не больше, чем кого бы то ни было, этими словами выражает самые добрые чувства, Буниат не стал возражать и прямо перешел к разговору, ради которого они встретились, стал рассказывать о последних событиях в Балаханах и Сураханах.
Буниат говорил коротко, ясно — так, чтобы за короткое время сказать возможно больше.
Он называл новые промыслы и предприятия, присоединившиеся к стачке, перечислял митинги и сходки и сообщал количество их участников. Говорил мало, сухо, но в самом голосе слышалось торжество. Вывод был ясен: силы стачки нарастают…
И после краткого молчания Стефани сказал:
— Начало забастовки Мартынов прохлопал, она застала его врасплох. У градоначальства, не считая полиции и жандармов, было в распоряжении всего две казачьи сотни. На вчерашнем заседании Совета по предложению Гукасова ассигновано шестьсот тысяч рублей на содержание шестисот городовых, — отчетливо выговорил Петр Митрофанович. Так он всегда выговаривал статистические цифры — отчетливо, почти скандируя.
— Шестьсот тысяч рублей, наших кровных, добытых тяжелым трудом… против нас же, — тихо сказал Буниат.
Стефани внимательно взглянул на него. Визиров сидел молча, опустив голову.
— Э-э-э… Чего там, все наше будет! Но сколько живу, душа не может примириться с этим подлым порядком… Листовку о последних событиях вы напишете, Митроныч?
— Напишу, — ответил Стефани. — Знаете, парни, которые до нас литературу довезли из-за границы, молодцы, большое дело сделали! Ведь там полный гектографический отчет последнего совещания ЦК и резолюции о стачечном движении.
— Я читал, — коротко ответил Буниат.
— Вы, конечно, обратили внимание на пункт шесть? Его в печатном тексте не было.
— Ну как же: «Установка более правильных и тесных сношений между политическими и другими организациями рабочих разных городов», — наизусть сказал Буниат.
— Вот именно. И я в нашей новой листовке хочу во главу угла поставить лозунг всероссийской политической стачки.
Визиров кивнул головой.
Все это время он непрестанно и напряженно прислушивался.
— Новостей из Петербурга и Москвы еще нет? — спросил он.
— Номер «Рабочего», где напечатаны наши статьи о чуме, вы видели?
— Видел. Но я не об этом. Должен быть прямой отклик на нашу забастовку.
— Конечно, он будет, — со спокойной уверенностью сказал Стефани. — Не может не быть. И насчет сношений с нашими соседями — этого мы добьемся. Есть уже отклики из Ростова и Владикавказа. Александр, тот молодой грузин, который привез нам литературу, оказался, как мы и предполагали, достаточно сообразителен и ловок. Мы уже имеем письмо из Тифлиса.
— От Алеши? — быстро спросил Визиров.
— От него. Александр разыскал в Тифлисе Джапаридзе, сиречь Алешу Балаханского, и, видно, вполне толково передал все то, что мы не хотели доверять бумаге. Тифлисцы уже действуют. Пишет Алеша, что сбор в наш забастовочный фонд начался.
— Видел я сон, — тихо сказал Буниат, — будто бегу я вверх, на высокую гору. Тяжело бежать, сердце перешибает, а надо еще, чтобы те, кто позади, тоже не отставали, и машу им рукой и зову. А наверху дворец такой — башни высокие, много башен, и на каждой — красный флаг. Я будто знаю, что это и есть дом общий наш, о котором мы в гимне поем: «Мы наш, мы новый дом…», то есть не дом, конечно, а «новый мир построим», но, знаешь, ведь сон, и во сне я вижу дом… Добежал я до ступеней этого дома и вижу: Степан стоит. Сердито смотрит он на меня, а мне стыдно, потому что я знаю: за дело сердится он на меня. «Не ждал, говорит, я от тебя, Буниат, что ты опоздаешь, идем скорей». А я говорю: «Степан, ведь я бежал от самого Джебраиля». Тогда он смеется и берет меня под руку. Входим мы во дворец. Светло там на диво, цветов много, фонтан посредине бьет, повсюду красные знамена и много-много народу — и всякие нации: немцы тут, и французы, и англичане, и Китай, и все расступаются. И вдруг Степан говорит: «Вот товарищ Ленин». И как подумал я, что Ленина сейчас увижу, — запел от счастья, как ашуг, как соловей запел… Тут вдруг жена тянет меня за руку и говорит: «Перевернись, дружок, ты на спине спишь и стонешь очень, перевернись, ляг поудобней». Ах, досада, ни разу я ей дурного слова не сказал, а тут чуть не обругал: такой сон, такой сон досмотреть помешала.
— Вы что, недавно Степана Георгиевича видели? — понизив голос, спросил Петр Митрофанович.
— Так же, как вас сейчас вижу, — ответил Буниат. — Ненадолго, правда, но необходимость была по работе. — Он словно бы извинялся. Охранка гонялась за Шаумяном, и встречи с ним старались свести до минимума.
— А мне после его возвращения из ссылки не пришлось с ним свидеться, — со вздохом сказал Стефани. — Ну как он?
— Такой же. Расспросил о всех моих семейных делах. Веселый. И сказал, что большое письмо Ленину написал о нашей забастовке.