Зарево
Шрифт:
«Так вот, значит, как! В Баку не нашлось газеты, которая напечатала бы опрометчивые, недостойные разумного ученого слова этого профессора, так слова эти до столицы долетели! И как это у них получается: выходит, что чума чуть ли не причина забастовки?» Он, кряхтя, нагнулся, схватил газету и прочел: «И только Совет нефтепромышленников не хочет признать этого. Поданное ему заявление до сих пор остается без ответа. В результате 22 предприятия Биби-Эйбатского района и четвертая часть рабочих Бакинского района объявили забастовку…»
Мартынов перевернул газету, внезапная мысль поразила его… Номер
Тогда это слово «тюрьма» прозвучало для Мартынова похвалой, а теперь — кто его знает, что он имел в виду, этот самый главноначальствующий по чуме… И далась им эта чума! Больше месяца уже нет ни одного случая — и все благодаря распорядительности господина градоначальника (Мартынов, когда был в приподнятом настроении, думал о себе в третьем лице). И хоть бы какая-нибудь благодарность!
Он начал перебирать в уме события, последовавшие после ареста забастовочного комитета, рассчитывая обнаружить какую-то ошибку в своем поведении.
Воскресенье. Он проснулся в бодром и даже приподнятом настроении. Как это водилось каждое воскресенье, он после утреннего чая повез своих «оболтусов» — так называл он сыновей — сначала в парикмахерскую, где под его наблюдением их обрили наголо, а потом в собор, к обедне. Он стоит навытяжку, и они — навытяжку. Он — на колени, и они — на колени. Он приложился к иконе, и они следом за ним, старательно вытягивая губы и косясь на страшного папашу. Елена Георгиевна к обедне с ними не ездила — это был молчаливый протест против еженедельного бритья голов мальчикам.
«Глупости, зачем мужчине прическа — одна неряшливость. Вот я отлично обхожусь без прически. Если девушка полюбит будущего мужа за прическу — значит глупа. Болтлива, надоедлива и всю жизнь об одном и том же: институтские воспоминания, папочка, мамочка и братцы.
И о том, что мальчики худеют, мальчики бледнеют: глисты, бессонница, онанизм».
Вернувшись после обедни домой, Петр Иванович почтительно поцеловал жене руку и позволил ей тоненькими, сухими губами коснуться своей бритой головы. Как всегда, поднес ей несколько просфор, взятых и «за упокой» и «за здравие», и, терпеливо слушая стрекотание Елены Георгиевны, в полном молчании выпил кофе, развлекаясь только подсчетом сдобных булочек, сожранных «оболтусами».
Зато после кофе наступило настоящее воскресенье — его воскресенье.
— Ты уже? — зеленея от ревности, спросила Елена Георгиевна.
Он безмолвно и строго откашлялся, — запряженный парой в дышло
— Люля! — позвал он, и обезьяна, выскакивая откуда-то из задних комнат (в столовую в результате энергичных протестов Елены Георгиевны обезьяну не пускали), прыгнула ему на плечо. Так, с обезьяной на коленях, Мартынов, мягко покачиваясь на рессорах, катил по проспекту.
— К своей поехал, — говорили молодые люди в ярких черкесках с кинжальчиками на поясах и в лакированных сапожках или во франтоватых тройках с галстуками окраски фазаньего хвоста — те молодые люди, которые целые дни проводят на Парапете в кондитерских и кафе.
— К Изабеллочке в Бузовны?
— Какая там Изабеллочка, после нее уже была фрейлен Ингрид, датчанка. А сейчас, забыл я имя, — борчиха. В женском чемпионате она представляет республику Венесуэлу, и вся коричневая — какао с молоком. Обезьяну держит одну, а мамзелей меняет каждый месяц, — завистливо вздыхая, говорили молодые люди.
И можно сказать, что эти суждения приблизительно верно выражали нравственные правила Петра Ивановича Мартынова. На его служебном столе всегда стояла фотокарточка очередной содержанки.
— Жену нам посылает сам господь бог, с ней нас соединяет святая церковь, жена у нас должна быть одна, — так поучал он своих подчиненных, начиная от полицмейстеров и кончая последним канцеляристом. — Мамзели — другое, мамзели — для развлечения. Одни и те же развлечения надоедают, мамзелей следует менять.
…Посвятив весь этот воскресный вечер развлечениям с борчихой и с обезьяной, Петр Иванович в отличнейшем настроении вернулся домой и, как всегда, пожелал через дверь спокойной ночи жене.
В понедельник, хорошо выспавшись, Петр Иванович у себя в служебном кабинете заслушал донесения по городу.
После воскресенья, как и полагалось, в городе было несколько убийств в увеселительных заведениях, два ограбления. Воскресенье как воскресенье. Но оно прошло несколько тише и трезвей в промысловых районах, и над этим следовало задуматься. В понедельник вечером из охранного отделения поступили сведения, что на ряде промыслов рабочие в среду на работу не выйдут. Тут-то и произнес Петр Иванович афоризм о курице с отрубленной головой, который ему самому настолько понравился, что он повторил его, разговаривая по телефону с Рамазановым.
Однако на следующий день сообщения о предстоящей забастовке стали еще настойчивей, и Петр Иванович принял все меры на случай, если начнется забастовка, хотя в широкий размах ее он все же не верил. Кроме установленных постов полиции и введенных по городу патрулей законной жандармерии, к несению патрульной службы привлечена была также сотня Гребенского полка. Нет, он ни в чем решительно упрекать себя не может. Но забастовка, которая не могла произойти, произошла.
В кабинет бесшумно вошел начальник канцелярии. Его превосходительство, поглаживая затылок и морщась, ходил по широкой комнате. Начальник канцелярии застыл на цыпочках: сделал стойку, что при известной грузности его фигуры было достаточно трудно. Но, видя, что господин градоначальник погружен в размышления, начальник канцелярии на цыпочках пронес себя к столу, положил бумаги и ушел, проделав все это без единого звука.