Зарево
Шрифт:
— Это писал Александр Цулукидзе, папин знакомый один. А брошюра — вот она, называется «Мечта и действительность».
— Обидно не знать языка. Вы мне ее переведете? Ну, а хизаны? Каково их положение сейчас?
— Можно считать, что все осталось по-прежнему. В прошлом году был упразднен институт временнообязанных.
— Это который в России был упразднен в тысяча восемьсот восемьдесят первом году? — живо спросил Константин.
Саша кивнул головой и продолжал:
— По этому закону временнообязанные должны уплатить еще четыре миллиона рублей в продолжение ближайших пятидесяти шести лет.
— Скольких? — переспросил Константин.
— Пятидесяти
— Ну, понятно, — неторопливо и потому особенно многозначительно сказал Константин. — Они даже и не временнообязанные, они некогда пришли к помещику, он их, так сказать, из милости пустил на свою землю, а попросту говоря, взял в кабалу, в рабство, — и вот поколение за поколением они работают на него. Так я понял из разговора с моими друзьями рачинцами. И знаете, Саша, они очень просят помочь им отменить этот возмутительный порядок, по которому людей, несколько поколений живущих на земле и возделывающих ее, может согнать паразит помещик. Так как, отменим, а? — спросил он.
И, услышав в этой шутке оттенок силы, Саша ответил серьезно и взволнованно:
— Непременно отменим!
— Заодно уж и насчет пятидесяти шести лет, о которых вы рассказывали, тоже постараемся, верно? И господ дворян, жалобные вопли которых так трогают наше мягкосердечное правительство, навеки успокоим.
— А вот это, может, вам тоже понадобится? — И Саша протянул Константину тетрадь. — Мне показалось интересно. Дядя Михако сейчас составляет об этом докладную записку.
Придя на службу к дяде Михако, другу покойного отца, и заведя разговор о положении хизанов, Саша тут же узнал, что не так давно наместник затребовал у охранного отделения все данные по «аграрным беспорядкам в закавказских губерниях», после чего эти данные были переданы в отдел земледелия и землеустройства «на предмет составления докладной записки». Над составлением этой докладной записки как раз и трудился дядя Михако.
Таким образом, Саша получил полную возможность списать некоторые показавшиеся ему интересными бумаги и принести их домой.
Здесь был рапорт о том, как жители селения Шах-Агы обстреляли отряд полицейских стражников, присланных «для ограждения прав помещика Ахмедхана Талышинского». Нухинский уездный начальник доносил елисаветпольскому губернатору, что некий Казаров, крестьянин селения Джалун, подстрекает своих односельчан отказаться от платежа податей. Особенно часты были столкновения из-за пастбищ. Помещики запрещали крестьянам выгонять стада на общественные пастбища, объявляя их своими, крестьяне оказывали сопротивление, огромными массами выходили на пастбища, избивая порою стражников.
— Похоже, как в Веселоречье, — пробормотал Константин.
— Где? — спросил Саша.
— В Веселоречье — есть такая маленькая народность по ту сторону хребта, — ответил Константин, продолжая просматривать материалы.
— И там было нечто вроде такого же возмущения крестьян?
— Тысяч двенадцать поднялось. Пушки против них выкатили. А они безоружные пришли, понимаете? С царем-батюшкой по-доброму поговорить — ну, вроде как в пятом году, перед Зимним дворцом… Всё предметные уроки истории, — тихо говорил Константин, отодвигая материалы.
Саше очень хотелось спросить о тех двух веселореченцах, которых он отвозил до Баку, — они наверняка после восстания бежали в Тифлис. Может, сам Константин побывал в это время в Веселоречье? Но он не решался спросить.
Константин помолчал, думая о чем-то своем. Потом вдруг
— Знал бы я, Саша, что именно вы поедете в Баку, дал бы я вам несколько поручений!
— А вы знаете, что я был в Баку? — удивленно спросил Саша.
— Как-нибудь мы еще поговорим об этой поездке и о Баку.
Константин протер покрасневшие глаза и сказал:
— Тут стоит воедино собрать все подобные факты. Так, например, в тысяча девятьсот девятом году закончился судебный процесс, длившийся с тысяча восемьсот шестьдесят второго года, то есть около пятидесяти лет. Вели дело рабочие строгановских заводов против владельцев этих заводов, одновременно являвшихся крупнейшими помещиками, как это водится на Урале, где заводчикам принадлежат сотни тысяч десятин земли. Рабочие заводов, в огромном большинстве крепостные, потребовали выполнения закона тысяча восемьсот шестьдесят второго года о наделении крестьян землей. Даже закон, царский, несправедливый и грабительский закон, был на их стороне, и в тысяча девятьсот девятом году сенат предписал пермскому губернскому присутствию наделить крестьян землей, применив закон тысяча восемьсот шестьдесят второго года. Что же произошло? А то же самое, что так ярко описано в брошюре Цулукидзе, отрывок из которой вы мне перевели. Помещики стали плакаться и стенать, и родная душа тут же откликнулась, министр Столыпин дал пермскому губернатору телеграмму: приостановить исполнение указа. А ведь по закону-то, Саша, по царскому же закону, — сенат выше министра. Губернатор приостановил. Новая переписка, новая волокита, снова обращались к министрам. Дело дальше не двигается. Произвол и беззаконие? Верно?
Он помолчал.
— Этот факт приведен в последнем дошедшем до нас номере «Правды». Статья подписана одной буквой «И». Если бы она и совсем не была подписана, все равно по слогу, по орлиному полету мысли можно узнать Ленина. И вот что сказал Ленин по поводу этого судебного дела пятидесятилетней давности: «Смешно говорить о «праве», когда помещики и издают законы и применяют или отменяют их на практике». И это происходит везде — и на уральских заводах, и на полях Украины, и в Грузии, и на пастбищах Северного Кавказа. Вот вы спрашивали меня о Веселоречье. А там как раз и произошло то же самое: жульнически был отменен царский рескрипт, и народ поднялся. «Своих законов не исполняют», — как говорил один симпатичный, но весьма наивный веселореченский деятель.
Константин вдруг замолчал и повернул голову, словно его позвали. Где-то в доме играли на рояле «Песню без слов» Чайковского, как будто, вспомнив о Талибе, этом самом «веселореченском деятеле», он одной силой воспоминания вызвал мотив, звучащий в его душе тогда, когда, стоя с Людмилой на балконе, говорил о Талибе, о том, что веселореченцев обманывают, пользуются их наивностью, доверчивостью.
Музыка смолкла.
— Как это неожиданно! — тихо сказал Константин.
— Что неожиданно? — спросил Саша.
— Неожиданно этот мотив… Это ваша сестра играет? Немного не так, но все равно. Этот мотив — это желание счастья, вера в возможность его. Но когда? И где? «Там за далью непогоды есть блаженная страна…» — тихо пропел он. Потом вскинул голову и добавил по-другому, громко и весело: — «Но туда выносят волны только смелого душой».
Он сунул руку в карман, достал свернутый вдвое листок и прочел:
— «Настало время борьбы! Весь бакинский пролетариат проснулся, все рабочие рвутся в бой с капиталом. Снова возгорелась заря нашего рабочего движения!» Хорошо сказано?