Зарево
Шрифт:
— На армянского католикоса, — быстро сказала Людмила.
— Недаром, значит, мне суждена была духовная карьера. Ну, а вы похожи на памятник перед открытием. Может быть, откроетесь?
«А почему бы не открыться?» — подумала Людмила и скинула маску.
Он взглянул на нее и долго не отводил от ее лица серьезного взгляда темно-карих глаз. Она покраснела и первая отвела взгляд.
— Так… — сказал он. — Побриться совершенно необходимо.
— Это ничего, борода вам очень идет. Вы, верно, есть хотите?
— Ужасно. Тут стояла холодная рисовая каша, я кое-как до нее добрался и съел. Очень противно.
— Через полчаса принесут обед… Ну, я пойду, у меня дела, — сказала Людмила, отворачиваясь, так как Михаил так и не отводил от нее глаз.
— Вот это уже нехорошо. Не померить температуры, не выслушать пульса и бросить тяжелобольного…
— Уже выздоравливающего.
— Ну, скажем, тяжеловыздоравливающего.
— Дайте пульс. — Она, хмурясь, считала: —…шестьдесят два, шестьдесят три… Ну ничего, конечно ниже нормы, но все-таки уже не сорок.
Она вдруг почувствовала, что он удерживает ее руку.
— Согласен сто лет находиться у вас на излечении, — сказал он шепотом, поднимая голову от подушки.
Она гневно вырвала руку.
— Это нехорошо, мерзко, — покраснев, сказала она. — Приставать к лечащему врачу — это я не знаю как подло… Ну, все равно что к матери или к сестре.
— Людмила Евгеньевна…
— Знать вас не хочу. Мне показалось, что вы все же не такой, как прочие… господа офицеры, а оказывается, все одно… Нет, я не хочу вас слушать! — она надела маску. — К вам придет Марфуша, а чтобы вы к ней не стали приставать, я еще пришлю санитара.
Когда она вышла на воздух, то первое, что услышала, — пронзительный голос Смолина, который пел «Как ныне сбирается вещий Олег». После слов: «Из темного леса навстречу ему идет вдохновенный кудесник», — он с каким-то восторгом заливисто, громко, как на плацу, кричал: «Смирно, равнение налево!»
Санитары, санитарки, сестры — отовсюду глядели на открытые окна карантина.
«Чтобы они скорей убирались все отсюда со своей отвратительной армейщиной», — злобно думала Людмила.
Прошло не более получаса, и полковник Марин, звеня шпорами, надушенный, плотный, с зачесом по лысине и томно сощуренными черными глазами, вошел в кабинет Людмилы, позади его покачивалась внушительно-лохматая седеющая голова главного врача армии.
— По тому, что вы не в маске, Людмила Евгеньевна, я сужу, что чума нас миновала? — радостно произнес главврач.
— Миновала, — пожимая руки приезжим и вырвав свою у Марина, попытавшегося тут же приложиться, ответила Людмила. — Соединение какой-то злокачественной лихорадки с запущенным фурункулезом, и все это, осложненное простудой, создало правдоподобнейшую картину чумы. Но, кроме малярийных плазмодиев, в крови никаких болезнетворных элементов не обнаружено.
— Прекрасно. Значит, подполковника Батыжева можно из-под карантина освободить?
— Я ждала вашего письменного приказа.
— О-о-о, вы формалистка! Пишите рапорт, и я наложу резолюцию.
— А мне разрешите проследовать к моему клиенту? — спросил Марин, томно щурясь, но уже не на Людмилу, а на большой портрет Пирогова, висевший над ее письменным столом.
— Пожалуйста, прошу, — и, открыв окно, она крикнула своим сильным и низким голосом: — Гурылин, пропустите господина полковника в бокс номер один!
Оформление документов не заняло много времени, и через некоторое время
Людмила с отвращением отвернулась от этого зрелища и увидела, что из белого здания изолятора показался полковник Марин. Его адъютант бережно поддерживал под руку ее пациента, покачивавшегося от слабости.
Ханыков был в офицерском обмундировании, которое, очевидно, привез с собой Марин, но без погонов и оружия, что придавало ему странный вид. Люда обратила внимание на то, что рыжеватая борода его аккуратно расчесана.
Санитары уложили оружие в одну из машин и занялись тем, что усаживали господ офицеров. Темиркан, любезно, скаля зубы, здоровался с Мариным.
— А, неутомимый мистер Седжер! — воскликнул вдруг Марин. — Рад приветствовать представителя союзной Великобритании, так сказать, в самой гуще нашей доблестной армии. А вот это — знакомьтесь — и есть тот самый наш знаменитый разведчик, о котором я вам рассказывал. В настоящее время поручик, а через несколько дней, не сомневаюсь, — штабс-капитан Ханыков, прошедший по глубоким тылам турецкой армии.
Люда, забыв обо всем, глядела, как Ханыков жмет руку Седжеру, и вдруг встретилась глазами со своим пациентом. И столько отвращения и негодования было в этих смелых и спокойных глазах, что Люда вдруг точно заглянула в душу этого, казалось бы, ей совсем незнакомого человека. Ведь он приложил все усилия для того, чтобы его работа не была раскрыта перед иностранцем. А он был раскрыт и выдан этому иностранцу своим собственным начальником!
Между тем мистер Седжер рассыпался в похвалах русской армии, казакам, которые на его глазах ходили в атаку, разведке в лице мистера Ханыкова и санитарной службе, — он, улыбаясь, повернулся к Людмиле.
— При подобных суровых мерах изоляции и карантина, конечно, возникновение эпидемии чумы в русской армии невозможно, и нам, британцам, есть чему поучиться у наших доблестных союзников.
«Ах, поучиться! — мелькнула вдруг озорная мысль у Люды. — Я тебя поучу…»
Она поклонилась мистеру Седжеру и громко сказала:
— Я очень благодарна мистеру Седжеру за лестное внимание. Многие наши русские врачи были в Индии и участвовали там в борьбе с эпидемией чумы. Я имела возможность беседовать с этими врачами и пришла к заключению, что великобританское правительство в борьбе с чумой не занимает ясной позиции…
— Врач Гедеминова, — строго сказал Марин, — опомнитесь!
— То есть что вы хотите сказать, Людмила Евгеньевна? — спросил обеспокоенно главврач.
— Я хочу сказать то; что, поощряя лучших людей Англии, её врачей и общественных деятелей на борьбу с чумными эпидемиями в Индии, правительство Великобритании не ведет эту борьбу в широком государственном масштабе. А это влечет за собой не только гибель миллионов индийского населения, но также и смерть тех самоотверженных и мужественных англичан, которые приходят на помощь индийскому народу. Впрочем, если взять всю политику Великобритании в Индии…