Заре навстречу
Шрифт:
— Попервоначалу думали, не сдюжим на пустое брюхо-то. А как взялись дружно, пошло!
Поземка перешла в буран. Лавина снега неслась с железным скрежетом, и в белом дыму уже не было видно людей, и только слышались их натужливые крики и тяжкий скрип льда под выволакиваемыми из воды бревнами.
На берегу мерно сипели пилы, и их звук не мог задушить шипящий шорох летящего снега.
Тима очень озяб. Но хотя Хохряков давно отсылал его домой, он упорствовал, рассчитывая, что Эсфирь в конце концов поедет в ревком, и тогда он
А Эсфирь все продолжала разговаривать. Потом она взяла деревянную сажень и, словно заправский лесоторговец, стала мерять вытащенные на берег бревна.
"И откуда она так наловчилась?" — размышлял Тима, почтительно наблюдая за Эсфирью.
Только потому, что Тима твердо решил промерзнуть хоть до печенок, а дождаться Эсфири, ему удалось в этот день повидать маму. Вернее, это была уже ночь. В светящемся небе торчали, как сухие кристаллы, чистенькие звезды. В домах не горел свет, не было керосина, и окна в них блестели угольной чернотой.
Возле ревкома стояли подводы и верховые лошади. Эсфирь сказала часовому, мотнув головой на Тиму:
— Этот человек со мной.
И Тима, гордый тем, что его по-взрослому назвали человеком, поднялся вместе с Эсфирью по темной деревянной лестнице на второй этаж и вошел в дверь, на которой было написано: «Продотдел». Здесь он увидел маму.
Обвязанная туго крест-накрест теплой шалью, тоненькая, стройная, она, гневно наступая на человека в мохнатой медвежьей куртке, раздельно, звонко говорила:
— Вы сейчас же поедете на лесопилку и заберете овес обратно!
— Так ведь я же не для коней выдал! — оправдывался человек. — Для людей вместо хлеба.
— Я вам сказала, это неприкосновенный семенной фонд!
— До весны дожить надо! — сердито сказал человек. — Рабочие сейчас есть хотят, а вы тут для мужиков запасы делаете!
— Товарищ Пантюхов, — укоризненно вмешалась Эсфпрь, — вы что же думаете, нам до весны только дожить, а там трава не расти?
— Это я так, от сердца. Рабочих жалко. Овса выдать — и то нельзя.
— Овес нельзя, а муку можно.
— Так ее только поскребушки остались!
— Вот их и выдайте.
— А потом что?
— Вчера нашли в затоне целую баржу.
— Зерно подмоченное, в глыбы смерзлось.
— Договорились с рабочими кирпичного завода, будут сушить в печах.
— Ну, что ж, тогда я пойду.
— Ну вот и правильно!
Пантюхов ушел. Мама сказала Эсфири:
— Ты знаешь, какой у него порядок на складе? Всюду трубы деревянные вентиляционные сделал. А говорил:
"Я только бондарь, ничего другого не умею".
И вдруг мама увидела Тиму.
— Тима, почему ты здесь, почему не спишь? Что случилось?
Эсфирь сказала меланхолично:
— Случилось то, что у тебя есть сын, который помнпт, что у него есть мать.
— Ты где его нашла? — тревожно спрашивала мама.
— Слушай,
— Но он совсем замерз!
Мама стащила с Тимы валенки и стала растирать ему ноги.
— Противно смотреть, такой здоровый парень — и все не может обойтись без мамочки! — насмешливо сказала Эсфирь. Потом приказала: — Иди вымой руки, и я дам тебе настоящий бутерброд.
В коридоре Тима долго и тщательно мыл руки под умывальником, в котором вместо стерженька с медной пуговкой двигался большой гвоздь с набитой на острие деревяшкой. А когда Тима снова вернулся в комнату, там уже было полно людей; от сизого махорочного дыма сильно щипало глаза и першило в горле. Мама и Эсфирь важно сидели за столом, плечом к плечу. А напротив них разместившиеся на скамьях люди поочередно говорили:
— На вытмановской мельнице обнаружили лари с белым речным песком. И как мы выяснили, приказчики сыплют песок в муку для весу. На Вытмана наложили контрибуцию в пятикратном размере против веса обнаруженного песка.
— Мало! — рявкнул кто-то возмущенно.
— Не мало, а по разуму! Поскольку еще обнаружили, что все двухпудовые, а также пудовые гири не соответствуют по своему весу пробирным знакам, мы наложили и против их веса контрибуцию.
— На складе Кобрина нашли две сотни полотнищ двуручных пил. Оказались железными. Стали справляться: зачем держал железные — объяснение получили: для торговли с инородцами. Наложили тоже резолюцию.
— Контрибуцию! — поправил густой голос.
— А ты не перебивай! Понятно, что не простили обмана!
Тима присел на корточки и, опершись спиной о стену, стал думать, как было бы хорошо, если бы на свете не было буржуев, зимы, а все время стояло лето, и вместо травы рос овес, и всем людям и коням его хватало бы вволю. А Пыжов нашел бы свои знаменитые металлы дороже золота, и люди топили бы печи углем, который так легко можно намывать водой, а Нина ела б только медвежье сало и стала бы совсем здоровой… И он тоже ел бы ото медвежье сало сырым и стал бы сильным, как Капелюхин, и тогда бы он поймал всех офицеров, которые убили Софью Александровну, и он бы их…
— Ешь! — сказала Эсфирь и положила ему на колени сплющенные куски хлеба, между которыми лежал кусок муксуна.
Он стал вяло жевать, не раскрывая глаз, и сквозь дрему слышал, как мама говорила звенящим голосом о каких-то очень важных делах:
— Товарищ Костицын правильно сделан, не разрешив взять на убой четырех коней для питания курсантов военного училища. Пусть снарядят группу курсантов в тайгу, сейчас самое время охоты. Нужно на бойне установить рабочий контроль, чтобы прекратить хищение мяса. Мясники продают населению требуху, а говядину развозят тайком по квартирам богатых покупателей.