Заре навстречу
Шрифт:
На рудничный двор пришел забойщик Краснушкин.
Войдя в шахтный ствол, он крикнул:
— Эй там, на-гора! Краснушкин вторую упряжку рубать будет. Становь смену в другой забой.
Потом, выйдя из ствола, сказал шахтерам так, будто иначе и не могло быть:
— Пылюки-то нету. Вся в тину слиплась. Одна слякоть. Но дышать вполне свободно, будто входящую струю в забой запустили.
И ушел, помахивая лампой. За ним, не торопясь, последовали все шахтеры.
Тима остался один. Папа вышел из камеры, объявил не очень уверенно:
— Представь,
Повесив за петли одежды лампы, они пошли к забою Краснушкина, но войти туда им не пришлось. Вся проходка была забита шахтерами. Забой светился, словпо горящая печь — столько туда шахтеры навесили ламп. По очереди они лезли в забой и рубнли уголь. Одни — раскрыв рот, зверски ухая, другие стиснув зубы, сосредоточенно, мелкими частыми ударами. Они останавливались, нюхали воздух и водили лампами в зарубе уступа, словно ища там чего-то.
Папа предложил поспешно:
— Знаешь, Тима, не будем мешать. Кажется, здесь у них началось совещание. Очевидно, слякоть после пара — все-таки явление нежелательное.
Но Тихон Болотный увидел папу. Он обнял его, поцеловал в бороду и сказал громко:
— Вот тебе шахтерское спасибо! А мы-то промеж себя шутковали: вроде клопов морить паром собрался.
А оно, видишь, как ладненько вышло!
Папа пробормотал сконфуженно:
— Собственно, результаты еще не точные, — и пожаловался: — Вакуум в сосудах все-таки не полный.
— Будя тебе про вакуум. Сказано: дышать легче, и все. — Болотный предупредил весело: — Качать тебя сегодня, комиссар, будем.
В эту ночь Тиме спилась тайга, просвеченная лазурным воздухом, муравьи — словно бронзовая крупа, березовая роща в зеленом тумане новорожденной листвы и прозрачная спокойная река, на дне которой лежали разноцветные камешки, а по глянцевитой ее поверхности мелькали отражения ярко-синих стрекоз.
На следующий день, когда Тима сидел в ходке, карауля стеклянные сосуды для проб воздуха, а папа обдавал стены забоя Красиушкина паром, шланг, который он держал в руке, лопнул, и папу ошпарило. Очевидно, кочегары котельной, узнав от шахтеров об удаче испытаний, пустили в паропровод сразу много горячего пара под большим давлением.
Папа вылез из забоя, как-то странно раскорячась, подполз к паропроводу, закрыл кран и сказал Тиме:
— Я, кажется, немножко ошпарился, — и произнес досадливо: — Нужно обязательно, чтобы в каждой шахте была аптечка первой помощи. Надо поставить об этом вопрос в ревкоме, — и потом похвастался: — Благодаря очкам я не повредил себе глаз. — Походка у папы была такая, словно он босой шел по битому стеклу. Тиме он заявил строго: — Пожалуйста, не делай несчастного лица.
Лучшее средство после незначительных ожогов — раствор
Папа стоял голый на табуретке, чтобы Серафиму Игнатьевичу не нужно было нагибаться, и Знаменский обвязывал его бинтами, сквозь которые проступали фиолетовые пятна марганцовки.
Доктор ругал папу и называл его мальчишкой. Лицо у папы раздулось, глаза стали как щелочки. Но когда бинтовали голову, папа беспокоился, чтобы бинтом не прихватили его бородку и оставили ее выпущенной наружу.
Однажды папа сказал маме, глядя на себя в зеркало:
— Ты не находишь, Варенька, что борода у меня, как у Некрасова?
Мама взглянула мельком и произнесла иронически:
— А других его качеств ты у себя не обнаружил?
Сейчас лицо папы было обмотано бинтами, но бородка по-прежнему упрямо торчала наружу.
Несколько дней папа лежал в постели.
Держа, как Знаменский, книгу на груди, папа подозвал Тиму и сказал:
— Если ты человек наблюдательный, то ты не мог не обратить внимания на то, что после отпалки шпуров шахтеры по нескольку часов дожидаются, пока в забое рассеются ядовитые газы.
— Ну и что? — спросил Тима.
Папа продолжал задумчиво:
— Все свободное время я размышлял над этим фактом. У меня возникла мысль, что от пара будет быстрее происходить дегазация и, значит, можно быстрее вести проходческие работы, — и заявил: — Надо попробовать, и незамедлительно.
— Ты же на мумию из-за бинтов похож, — сказал Тима сердию. — А если снова ошпаришься, на тебе кожи здоровой не останется. Сам говорил: человек кожей дышит тоже.
— Молодец! — одобрил папа. — У тебя неплохая память, — и стал медленно одеваться, стараясь при этом не морщиться от боли.
Но Опреснухин решительно запретил папе лезть в забой.
Теперь папа в грязных бинтах сидел вместе с Тпмой в откаточном штреке и ждал, пока Степан Бугаев слазь г в респираторной маске после отпалки в забой и принесет сосуды с взятыми пробами воздуха.
Каждый раз Степан, бережно передавая сосуды, говорил удивленно:
— Нес пустые. И принес пустые. А по-ученому они, выходит, не пустые.
Подвели паропровод к проходческому забою. И снова собрались в штреке шахтеры. И снова они сидели молча, с озабоченными, ожидающими лицами. Болотный сказал папе:
— Вот ребята говорят, человек ты сочувственный нам.
А почему такое, сомневаются. Говорят — может, ты просто чудак какой.
Папа рассердился, очевидно, за слово «чудак», и стал громко рассказывать о том, как Ленин давно решил облегчить труд горняков. Слушали папу напряженно, сдвинувшись вплотную, и слышно было, кроме папиных СЛОЕ, только, как журчала вода в канавах и потрескивал под ногами шахтеров штыб. А папа говорил о том времени, когда угольный газ будет двигать машины, отапливать дома и все люди станут меньше работать оттого, что самую тяжелую работу за них будут совершать машины.