Заре навстречу
Шрифт:
По вечерам Ухов проводил с коммунарами политические беседы и при свете сальной коптилки читал дребезжащим голосом газеты, книги. Прочитанное обсуждали, и каждый при этом высказывал свои самые заветные мысли.
Все вопросы, которые задавали коммунары, Ухов записывал в тетрадочку, потом говорил:
— Обдумаю, погляжу в книги, на что завтра отвечу, а о чем сперва в городе посоветуюсь. Поспешными словами вам мозги засорять не намерен.
Кроме замученных скитаниями, нищетой, батрацким трудом переселенцев, в коммуну вступили три семьи городских жителей:
Всех троих объединяло сурово-фанатическое стремление скорее стать людьми коммунизма, ибо в коммуне они видели прообраз будущего светлого устройства человеческого общества.
Полугров отдал в общее пользование два хороших тулупа, шесть пар новых валенок, две перины, кухонную посуду, а сам с женой, облачившись в крестьянские обкоски, спад на соломенном тюфяке, ел из глиняной миски и, так как жена была беременна, работал за двоих. Но каждый раз, взглядывая на супругу, говорил радостно:
— Пущай сынок у нас в коммуне родится. Коммунаром будет, а не как отец, который обманом из гнилой шерсти людям пимы валял, а потом его аа это всенародно на базаре били. Человеком, значат, вырастет.
Морщихин так объяснял свое вступление в коммуну:
— За работу мне всегда недоплачивали, обманывали.
Ну и пил с огорчения. А тут одна честность, все поровну.
Отдохну душой от обид.
Гурмыжский, невысокого роста, нервный, болезненный, говорил:
— Я еще юношей о фаланстере мечтал, даже деньги копил. Но все это была фантазия. И деньги и фаланстера.
А коммуна — вот она, существует, — и разводил руками.
Рыжиков в свое время советовал Ухову подождать с организацией коммуны до весны, так как зимой там людям делать нечего и с устройством их будет труднее.
Ухов настоял на своем:
— Я бы с тобой согласжлся, но люди без нас в кучу собрались, и не мы им это слово «коммуна» придумали, а они сами.
— Ну что ж, — решил Рыжиков, — пробуйте. Но помочь мы вам сразу мало чем сможем.
— А мы и не рассчитываем, — твердо заявил Ухов.
Несмотря на все трудности, которые испытывали коммунары, они стойко переносили лишения.
Коммунары создали отряд по борьбе с бандитами и самогонщиками, аа что исполкомом Совета было вручено коммуне красное знамя. Оно стояло в клубе коммуны, в клеенчатом чехле, рядом с пирамидой из четырех винтовок.
Тима, которому давно хотелось побывать в коммуне, упросил Хомякова разрешить ему отвезти туда по наряду политпросвета школьную черную доску, свернутые в длинные свитки карты обоих полушарий и уложенные в паклю образцы минералов и руд, а также инструкцию. Ее рассылали: теперь по настоянию Пыжова по всем уездным организациям Советской власти: "Каждый сознательный гражданин должен изучить, запомнить образцы и разыскивать подобные в земных кедрах для пользы Российской Советской Федеративной Социалистической Республики".
Хомяков велел Тиме передать Ухову, что oн собирается на Плетневскую заимку за фуражом и на обратном пути, может, сам заедет в коммуну.
В
На заставе патруль проверил у Тимы мандат на выезд из города, и Тима съехал с крутого берега на лед. Сильный ветер мчался вдоль реки, пронизывая тело леденящим холодом. Возле лунок сидели, скорчившись, рыбаки.
Сейчас подледным ловом промышляло большинство жителей.
Дорога шла через тальниковые заросли, дальше через заливные луга, сверкавшие снежной скорлупой, будто потускневшее зеркало. Потом началось редколесье, за ним сосновый бор, перемежающийся с кедрачами. Дородные деревья стояли, как мохнатые башни. В лесной чаще было сумрачно, тихо, и только изредка, испуганно вереща, белка птицей перемахивала с ветки на ветку и забиралась на самое острие вершины кедра, окунувшееся в небесную голубизну.
Переезжая елань, Тима увидел на снегу след волчицы.
Было видно по следу, как она шла, глубоко проваливаясь, волоча плоское вымя и кровавя его об острый стеклянный наст. И оттого, что задняя ее нога пробивала наст, словно палкой, торчком, было понятно, что у нее отшиблена лапа либо выстрелом, либо капканом.
Тиме было жалко голодную волчицу, которая почемуто ходит одна, не в стае. Одна она даже напасть ни на кого не может, а если наткнется на голодную стаю, волки задерут ее, потому что она им чужая. Как плохо быть одному — и человеку и зверю.
Но потом Тима увидел на снегу силки, сплетенные из конского волоса, и возле них кровь. Потом еще пустые силки. Ага, оказывается, вот что: волчица бегает одна, потому что она, коварная и хитрая, додумалась ходить по тропе охотника и грабить силки. И проваливалась она в снег так глубоко из-за того, что сильно отяжелела, нажравшись зайчатины. А если бы она повела по тропе охотника всю стаю, ей бы совсем мало перепало. Какая, "оказывается, — подлая волчица! А он ее пожалел. Нет, надо сначала все как следует обдумать, а потом уже жалеть кого-нибудь.
Перебравшись через распадок, Тима поднялся на Кузьмин бугор. Из слоистых откосов сочилась незамерзающая желтая, ржавая вода, железная на вкус. Пыжов говорил: Кузьмин бугор состоит целиком из бурого железняка, и если бы где-нибудь в Европе стояла такая железная гора, то вокруг нее давно настроили бы много всяких заводов. Верно, камни здесь очень тяжелые, и их рыбаки берут на грузила, а никакой другой пользы людям от этой горы не было и нет. А вот бурые теплые ключи, бьющие из Кузьмина бугра, говорят, полезные, даже звери этой водой в ямах лечатся, если их охотник подранит. Может, это и есть та самая живая вода, о которой в сказках говорится. Может, она по правде существует? Звери понимают, лечатся, а люди — нет. Нужно в следующий раз взять с собой бутылку, набрать этой воды и в случае чего попробовать вылечиться. А вдруг выйдет?