Записки Степняка
Шрифт:
— Ничего себе, — равнодушно ответил Крокодил.
— Скажите, пожалуйста, правда — вы порете, ежели кто забалуется? спросил я.
— Бывает.
— Разве же нельзя без этого?
Он поглядел на меня. Мне показалось, что в заплывших глазах его проскользнуло лукавство.
— Это уж как артель рассудит. Как она. {497}
— Ну, а собственной властью не порете?
— Чего это-с? — Он снова не понял вопроса.
— Барин спрашивает, сам-то ты, без артели, порешь когда или нет? пояснил Петр Петрович.
Крокодил
— Помилуйте, разве это возможно, чтоб без артели?
— А почему же нельзя?
Крокодил на мгновение задумался, но потом ответил с легким смехом:
— Шутить изволите.
— Положительный идиот! — шепнул мне Батеев.
— Ну, а каким вы пользуетесь процентом на капитал, что даете артели? полюбопытствовал я.
— Чего это-с? — беспомощно спросил Крокодил и вдруг ужасно вспотел.
Я повторил вопрос.
— Мы не обучены по эфтому… — сухо произнес он и, глубоко вздохнув, обратился к Петру Петровичу: — Вы уж, батюшка, пожалуйста, говядинку-то получше давайте!..
— Как получше! — вскочил Петр Петрович. — Да лучше моей говядины не найдешь!..
— Нет уж вы, пожалуйста, получше, — упрямо повторил Крокодил.
Петр Петрович пожал плечами.
Вошла Олимпиада Петровна. Крокодил и ей сунул свою потную, пухлую руку. Она сделала легонькую гримаску, но руку пожала.
— Как здоровье супруги? — любезно спросила она Крокодила.
— Ничего себе, — ответил Крокодил и прибавил неприличное слово.
Олимпиада Петровна усмехнулась, но не покраснела. Петр Петрович снова пожал плечами и постучал по столу. Вдруг Крокодил засуетился и стал прощаться. Олимпиада Петровна предложила ему остаться обедать. Он отказался, говоря, что ему нужно к артели; вечером же обещался зайти. Затем опять посовал рукою и ушел.
— Дурак! — сказали в один голос Батеевы по уходе Крокодила.
Я попросил у них извинения и вышел вслед за ним. Он шел костыляя и переваливаясь и тяжело опирался на {498} яблоневую палку. Пузо свое он нес с каким-то достоинством и, видимо, щеголял его обширностью. Я дал ему скрыться в той избе, где жили плотники, и спустя двадцать минут последовал за ним. Артель обедала. В конце длинного стола восседал Крокодил. Перед ним стояла наполовину опорожненная бутыль и лежала ломтями нарезанная ветчина. Около него так же, как и прежде, помещались почетнейшие лица артели. Все ели истово и, если можно так выразиться, в глубоком благоговении.
— Хлеб да соль! — сказал я.
Крокодил буркнул что-то; один из его соседей предупредительно дал мне место на скамейке. Я взял ложку и попробовал щей; щи оказались превосходнейшие. После щей Крокодил сказал, прижмуривая глаза:
— Насыпь по стаканчику.
Один из десятников взял бутыль под мышку и начал обходить с нею стол. Все выпили. Во время паузы, наступившей после щей, языки несколько развязались. Послышались степенные замечания насчет инструментов, способа рубки и т. п. Вдруг
— Петрович, — вымолвил он, — твоя мать, Петрович, денег просит. Прислала письмо.
Петрович, детина лет тридцати пяти, смуглый и мужественный, принялся рассматривать ложку.
— Давать ли денег Петровичу? — продолжал Крокодил.
После некоторого молчания один из десятников спросил:
— А много ли?
— Это чего-с?
— Денег-то много ли, Сазон Психеич?
— Денег две десятки.
Опять наступило молчание.
— Оно, конечно, — произнес один из соседей Крокодила, — оно отчего не дать… — Он крякнул. — Оно дело удобное… Только вот по кабакам, ежели…
Петрович вдруг бросил ложку и обратил смущенное лицо к Крокодилу.
— Что ж, по кабакам, — заторопился он, — я разве что говорю… Я зашел в кабак. Ну, положи мне за это… Я не сто… Я ведь прямо говорю: хоть сейчас…Но только матушка ни в чем тут не повинна. {499}
Крокодил подумал.
— Ну хорошо, Петров, — наконец сурово произнес он, — деньги я матери пошлю… Это пошлю. А уж поучить тебя надо… надо. Вот ужо поучите его, ребята. Слегка, а поучите.
Петрович немного побледнел и осунулся. Все стали есть кашу, и ели с какой-то серьезной сосредоточенностью.
— Вот тоже с Ефимкой что нам делать? — сказал десятник.
— А что?
— Цыгарки курит.
Крокодил снова подумал, но, подумавши, ничего не ответил. Десятник прискорбно вздохнул. После обеда Крокодил помолился и сел в сторонке. Плотники в глубоком молчании выходили из-за стола, медленно крестились на икону и, степенно подходя к Крокодилу, отвешивали ему низкий поклон. Когда эта процедура была кончена, Крокодил вздохнул и произнес:
— Ефим!
К нему подбежал молодой малый, еще без малейшего признака пуха на бороде.
— Ты что же это, Ефим, цыгарки куришь? — спросил его Крокодил.
Тот повалился в ноги.
— Сазон Психеич!.. Век не буду! — молил он.
Крокодил отстранил одну ногу, вероятно для того, чтобы Ефимке удобнее было валяться по земле, и несколько минут равнодушно смотрел на него.
— Ежели простить его на первый раз, — вопросительно произнес он, ежели теперь простить его, а в другой — выпороть?
Все молчали.
— Егорыч, потряси-ка его за виски! — сказал Крокодил.
Десятник усердно вцепился в Ефимкину голову и пребольно оттрепал его. После трепки Ефимка снова поклонился в ноги Крокодилу и, сдерживая слезы, скрылся в толпе. Там его встретили осторожным хихиканием.
— Ну, ступайте, я сосну малость, — вымолвил Крокодил, и плотники тихою гурьбою вышли из избы. Остались десятник Егорыч и я. {500}
— Мы в пятницу Фому пороли, — кратко заявил Егорыч.
Крокодил зевнул.
— Скверным словом выругался, — продолжал Егорыч.
— Что ж, это хорошо, — лениво отозвался Крокодил, преодолевая новый зевок.