Записки советского офицера

Пенежко Григорий И

Записки советского офицера

Hoaxer: мемуары Г.И. Пенежко, воевавшего в составе 8 мехкорпуса вместе с Рябышевым и Попелем, написаны живым языком (благодаря Евг. Герасимову) и содержат много интересных подробностей, по горячим, т.с., следам.

Вот война и началась! Она застаёт меня неподалёку от Перемышля ранним утром, когда я думал: скорее бы сдать роту и - в Москву, на зачётную сессию заочников инженерного факультета Бронетанковой академии. Светает. За кормой моей машины разгорается заря. Серая лента шоссе тонет в тумане. Туман тянется по лощине и цепляется вдали за островерхие кровли Перемышля.

Я веду роту танкеток Т-37.

Моя обязанность, как военного представителя на машиностроительных заводах Одесской группы, - сдать роту штабу Н-ской части, стоящему в местечке под Перемышлем. После этого я должен заехать в Одессу, к месту своей службы, а оттуда уже можно в Москву.

Со мной на головной танкетке едет Иван Кривуля, младший политрук, назначенный на должность замполита роты.

Кривуля рассказывает мне о своём житье-бытье в Одессе, где он учился на курсах младших политруков. Я слушаю историю его встречи на танцплощадке одесского парка культуры и отдыха с некоей прекрасной Машей, от которой будто бы вся молодежь Январского завода сходит с ума и которая скоро будет его женой, посматриваю на Кривулю и думаю: "Молод он всё-таки, не солиден как-то для политработника".

Увлёкшись воспоминаниями о своей Маше, Кривуля при резком развороте машины свалился на меня в башню. Он поправляет свой растрепавшийся при падении большой тёмно-русый чуб. Меня всё это раздражает, я говорю:

–  А политрук из вас, товарищ Кривуля, вряд ли получится.

Кривуля улыбается с таким добродушным видом, как будто уже не раз слышал это.

–  Думаете, слабоват? - спрашивает он.

–  Вы почти угадали, - говорю я.

Кривуля рассказывает о себе. Оказывается, он три года прослужил на действительной в должности помкомвзвода батареи и уже побывал на войне. Служил в артиллерии и бредил танками. Когда его полк преобразовали в танковый, решил остаться на сверхсрочную. В финскую кампанию был старшиной, командиром танка.

Разговор ведётся уже совсем в другом тоне. Кривуля говорит:

–  Только на войне я стал размышлять о жизни. Сижу как-то под днищем танка, подогреваю его и думаю:

мало еще сделал ты. Кривуля, в жизни, не далеко ушел, а время такое, что каждый должен много сделать.

–  Так вот вы какой! - смеюсь я. - Теперь вы больше похожи на политработника.

–  После войны на что ни погляжу, всё кажется - вижу в первый раз, продолжает Кривуля в том же тоне. - Одно мне только жаль, что жизнь человеческая коротка, и я не успею сделать всего, что хочется, но я решил выбирать в жизни самое главное. Когда война кончилась, комиссар полка вызвал меня и говорит: "С вами, товарищ Кривуля, бойцы весело воевали, и хоть фамилия у вас кривая, но генеральную линию на войне вы держите правильно. Нам такие люди, как вы, нужны. Отправляйтесь, - говорит, - на курсы младших политруков за теорией, а практикой вы здорово агитировать умеете". Вот я и ухватился за узду теории, - закончил он, и на его худощавом лице снова заиграла озорная улыбка.

Мы приближаемся к Перемышлю при полном рассвете. От тумана осталась только лёгкая дымка. День обещает быть чудным. Свежий ветерок от быстрой езды дует в лицо. Приятно думать, что через час-два я сдам дивизии роту и, может быть, ещё сегодня успею выехать в Одессу. Нужно только не задерживаться в Одессе, и тогда я попаду в Москву вовремя.

Моё короткое раздумье было прервано монотонным завыванием моторов, заглушивших шум нашей колонны. Я увидел в небе впереди себя рябоватое облачко. Это облачко шло вдоль шоссе, росло и быстро приближалось к нам. Вот уже ясно видны большие чёрные

самолёты с хищно вытянутыми вперёд, светлыми клювами и белыми крестами на крыльях.

–  Это немцы! - закричал Кривуля. - Такие в Финляндии были! Неужели война? ..

Как бы в подтверждение его слов, со стороны Перемышля докатились далёкие взрывы. Где-то рядом оглушительно охнуло, и над головой с ноющим воем пронеслись чужие самолёты.

–  Война! - одними губами сказал я Кривуле. Флажком дал сигнал "Делай, как я!", машинально, совершенно не отдавая себе отчёта, почему это делаю, свёл колонну с шоссе в рожь и ускорил движение. Мысль о том, что война началась, ещё не укладывалась в голову, но Москва уже стала далёкой.

Когда я вошёл в штаб, командир дивизии, немолодой полковник, разговаривал по телефону, нервно торопил кого-то с выходом, одновременно отчитывал интенданта, брал у подходивших к нему командиров карты, отчёркивал что-то на них, кому-то махал рукой - "скорей, скорей, чтобы успели" командиры опрометью кидались к двери, - словом, война началась!

От близкого разрыва бомбы вдребезги разлетелось оконное стекло. Побледневший дивизионный интендант присел на корточки. Его примеру инстинктивно последовали я и командиры, бывшие в штабе, но, увидев, что полковник стоит, все мы быстро поднялись, сконфуженно оправляясь и пряча глаза.

–  Без паники! На то и война, чтобы стрелять, - с легкой усмешкой сказал полковник.

–  Вы кто? - спросил он меня. Я доложил.

–  Хорошо! Хорошо! - сказал он и вдруг повысил голос: - Постойте, так, значит, в роте только политрук, а кто же командовать будет? Немцы с минуты на минуту могут ворваться в Перемышль. Наши полки только выходят из лагерей, и мне нечем прикрыть их развертывание. Вот вашу роту сейчас самый раз для разведки бы! А вы мне се без командира привели!

–  Товарищ полковник, - сказал я, - позвольте мне временно остаться командиром этой роты. Моя командировка кончилась. Вернувшись от вас, я должен был ехать на учебу.

Я показал командировочное удостоверение.

–  На ловца и зверь бежит! - сказал полковник, пробежав глазами бумагу. Ну, что ж, получайте задачу! - и он пригласил меня к карте, закрывавшей весь стол.

*

Моя рота, продираясь сквозь небывало урожайную пшеницу, выходит на правый фланг дивизии. Жарко. Парит полуденное солнце. Далеко слева Перемышль. Город в дыму. Видны только шпили костёлов.

Оставив роту в лощине, мы с Кривулей и командиром моей машины поднялись на гребень. Здесь окапывалась жидкая цепь бойцов стрелкового батальона. На краю поля подсолнечников стояла батарея противотанковых орудий. Позади орудий лежали убитый лейтенант, командир этой батареи, и тяжело раненный старший сержант. Батареей командовал сержант - татарин с чёрными бойкими глазами.

Густой и рослый подсолнечник, поднимавшийся на гребень и на середине его обрывавшийся зелёной стеной, хорошо маскировал нас и оставшуюся внизу роту.

С гребня мне становится ясно, что фланг дивизии открыт. Я решил послать Кривулю с одним взводом в видневшийся впереди хутор, чтобы потом всей ротой продвинуться оттуда на запад.

Кривуля, пригнувшись, высунул голову из подсолнечника.

–  Глядите, глядите! Там уже...

Я приподнялся и увидел, как на хутор с западной стороны въезжал отряд немецких мотоциклистов. Позади него, километрах в двух, двигались какие-то чёрные точки. "Тоже мотоциклисты!" - подумал я и неожиданно для самого себя, должно быть, потому, что в первый раз за свою жизнь увидел перед собой вооружённого врага, закричал: