Записки санитара морга

Ульянов Артемий

– Ковбой из тебя никудышный, Плохиш, – сказал я, представив его на родео, чему способствовала подходящая фамилия несчастного Быкова.

– Обошлось, слава богу, – виновато промямлил Плохотнюк, опустив глаза на буйного родственника, размазанного ровным слоем по кушетке.

– Кажись, мы ему до хрена дали, как ты просил… Звони родне и за ним присматривай. Если что, сразу ко мне.

– А Вовка где? – спросил Борька.

– Вовка с родственниками, его не трогай. Потом расскажем.

– Ладно, давай, – вздохнул Плохотнюк.

Возвращаясь в секционную, с облегчением перевел дух. Коллеги рассказывали о таких случаях, когда обезумевшие родственники вынимали покойников из гробов, рвались в секционные и к печам крематория. Но лично я за все время работы видел такое лишь пару

раз. Вчера и сегодня. И был в этом какой-то определенный смысл. «Давай так подумаем», – вел я с собой мысленную беседу, вдевая грубую бечевку в ушко кривой острой иглы. «Представим, что происшествие с Быковым было кем-то намеренно создано. И это аксиома. Тогда вот наш главный вопрос. Что этим хотел сказать тот самый кто-то? Если помнить про Пименова, конечно… Может, это пример? Для сравнения. Вот у Быкова, мол, нервы. Пустите-пустите поорал, добежал, увидел – и с копыт. Капелек выпил, потух. А с Пименовым все совсем не так было. Главное – он с отцом поговорить хотел, и немедленно. И даже что-то выкрикивать пытался. Вот тебе наглядная наука, санитар Антонов». Подготовив две иглы, я взял шмоток вафельного полотенца, которым я зажму тонкую, скользкую и очень острую иглу. «А если этот пример толковать ровно наоборот, что получится?» – спрашивал я себя, проворно втыкая штопающее жало в края секционного разреза Гаюнова. «Получится что-то вроде «вот что было бы, если б ты Пименову отца показал. Не стал бы он с ним разговаривать. Заорал бы «а-а-а-!!!» и в обморок бы грохнулся. В обморок – это в лучшем случае. А мог бы и в агрессивный аффект впасть. Быкова-то Плохиш не удержал, а он ведь парень крепкий. Осталось понять, какой пример нам ближе… А как понять, какой верный?» Это был вопрос другого порядка, на который могут уйти годы. Признавшись себе в этом, я продолжил порхать иглой над залитыми кровью пустыми телами, словно усердный портной, починяющий рваный наряд.

Работа монотонная, однообразная, почти механическая. Так что можно чуток отвлечься. Пока санитар Антонов будет зашивать останки Гаюнова и Быкова да мыть секционную, я расскажу тебе, мой дорогой читатель, о тех днях, которые лихо прошлись по мне меньше года назад, подарив мне внушительную коллекцию картинок про человеческие похороны, страшных и смешных одновременно. Среди них были такие, которым вся эта чехарда с Быковым и в подметки не годится.

Итак, судьба сложилась так, что я почти четыре месяца отработал санитаром в бригаде коммерческой трупоперевозки, в небольшом ритуальном агентстве, пасущемся на севере столицы. Временная работа ночным санитаром в клинике затянулась, как все временное. И я решил покинуть дружный коллектив Царства мертвых, благо подвернулся интересный вариант. Шесть рабочих дней, по 12, а то и 14 часов. Потом трое суток выходных. Суть работы – транспортировка покойников, имеющих справки о смерти и не подлежащих вскрытию, из дома в морг. Плюс доставка гробов и венков из цеха в тот адрес, из которого покойник уходит в мир иной. К тому же изредка случались и бальзамировки, приносящие ощутимый побочный доход. Заказы приходят на пейджер с 9 утра до 9 вечера. Дежуришь вдвоем с напарником, который выступает в роли водителя-грузчика. Все остальное – документы, оплата, квитанции и сам процесс перевозки – на санитаре. Стало быть, на мне.

Уяснив эти основные моменты, я вышел на работу, с ходу окунувшись в другую похоронную реальность. Она начиналась с моего напарника, как театр с вешалки. Ему было 46, а мне 19. Угрюмый, рассудительный, бородатый в таком стиле, что сильно похож на первопечатника, а волосы, аккуратно обрезанные под горшок, только усугубляли это сходство. Звали его Колей. В мешковатом форменном зеленом комбинезоне он казался щуплым.

«Как же я с ним грузы-то таскать буду?» – думал я, пожимая ему руку.

Посмотрев на нас со стороны отстраненным взглядом, понял, что и вместе мы не кажемся силой.

– Давно работаешь? – деловито поинтересовался Коля, когда мы шли к машине.

– Минут пять уже, – честно сказал я. И добавил: – Правда, в морге пару лет отработал.

– Это лучше, – скупо кивнул напарник. И снова спросил: – В пролете работаешь?

– В хрущевке-то? – со знанием

дела уточнил я. – Работаю.

И не соврал. Опыт перемещения носилок с покойником в тесных лестничных пространствах у меня был.

– Так, – удовлетворенно протянул Николай, украдкой недоверчиво оглядывая меня. – А в лифте?

– С носилками?

– С носилками, конечно…

– Возил пару раз, чего там сложного-то…

– Ну, ладно, раз так. А вот и наш «батон», – кивнул он на медицинский фургон марки «УАЗ», выкрашенный в смачный яркий зеленый цвет, с фонарем на лбу, на стекле которого был от руки намалеван слегка неровный красный крест.

– Санитарка, но переделанная, – сказал Коля с такой обстоятельной гордостью, словно хвастал передо мной новеньким «Мазератти». – Между кузовом и кабиной все наглухо перекрыто, и теплоизоляция стоит. Летом, если жара, кусок сухого льда кладешь – и ведь держит температуру-то, держит… – воспевал он старый «уазик», который на долгие месяцы станет мне вторым домом. И хотя на дворе был октябрь, отдельно Николай упомянул, что в кабине имеются два вентилятора.

И потекли трудовые будни, полные адресов, где нас давно уже ждали. Ждали не только мертвые, но и живые. Давя на кнопку звонка очередной квартиры, сжимая в руках санитарные носилки военного образца, веревки и внушительный отрез брезента, я не знал, что ждет меня внутри. Запущенные, грязные квартиры с лежачими стариками, смердящие и полные тараканов, на пороге которых возникали тени, оставшиеся от когда-то молодых и сильных людей. Они сменялись вылизанными упакованными жилищами среднего класса, хозяева которых бывали вежливы, а бывали и надменны. И в тех, и в других адресах мне встречались люди, раздавленные горем, и люди, не чувствующие утраты. Или видящие в ней избавление.

Пожилые родители, пережившие взрослых детей, были самыми тяжелыми клиентами. Их непросто было даже видеть, а ведь приходилось говорить, оформлять заказ, брать деньги и выписывать квитанции. Над всем этим стоял удушливый запах сердечных капель, день за днем въедавшийся в мое существование.

Спустя пару месяцев я уже по-другому видел бетонные массивы, стоящие в зоне нашей ответственности. Короткой фразой «здравствуйте, перевозка» я отпирал их фасады, словно универсальным ключом. И видел за ними разное. Сумасшедшего родственника, читающего Есенина у кровати мертвой матери, пьяного пацана, лет от силы двенадцати, интеллигентную пару, устроившую при нас грызню из-за денег на похороны.

Девятидневные недели (шесть работаем, три отдыхаем) размеренно шли мимо. Тесные «хрущевки» без лифта были отдельным испытанием, если мертвец имел внушительные габариты. Бывало, от нагрузок темнело в глазах. В такие минуты Хрущев казался мне совершенно бездарной исторической фигурой.

А как-то раз, помню, попали мы с Колей в интересную историю. Вынося из очередной квартиры крепкого мужчину, укутанного в брезент и прижатого к носилкам веревками на уровне груди и колен, вызвали лифт, вертикально поставили в него носилки (грузового лифта в доме не было) и поехали на первый этаж. По дороге лифт остановился. В открывшие двери уверенно вошла модная девушка лет семнадцати, со сложным залакированным начесом на голове и в наушниках. Конечно, мы встретили ее стандартной фразой, «дождитесь следующего», но поглощенная ритмами диско, она нас просто не услышала. Втиснувшись в крошечный пятачок свободного пространства, девчонка отправилась с нами на первый этаж, упершись взглядом в пол. И черт ее дернул поднять глаза… Вздрогнув, она побледнела, закрыла глаза и еле слышно спросила:

– Это что, труп?

– Нет, пианино, – постарался успокоить ее Коля.

То ли от наглядной близости смерти, то ли от неожиданности девчонка резво развернулась к кнопкам и с криком «выпустите, а-а-а-а!» начала хаотично колотить по ним, требуя остановки. И у нее получилось – мы действительно остановились, намертво застряв на третьем этаже.

Тут-то с бедолагой и случилась истерика. Она стала визгливо нести околесицу, зовя маму и грязно матерясь, да так громко, что мы с диспетчером не слышали друг друга. Кое-как заткнув миловидное создание, удалость вызвать ремонтников. Следующие двадцать минут показались нам адом.