Запасной

Сассекский Гарри

Но это было нечто большее, чем сотрудничество. Это была бы моя первая в жизни личная встреча с репортёром.

Однажды ранним утром мы встретились на поросшем травой склоне холма. Он начал с вопроса: Почему здесь? В другом месте нельзя что ли?

Я сказал, что дети в Лесото попали в беду, а я люблю детей и понимаю их, поэтому, естественно, хочу помочь.

Он наседал. Почему я люблю детей?

Я высказал догадку: Может быть, потому что я сам ещё ребёнок?

Я был слишком разговорчив, но репортёр усмехнулся и перешёл к следующему вопросу. Тема детей открыла дверь к теме моего детства, и это были врата к единственной теме, о которой он или кто-либо

другой действительно хотели меня спросить.

Ты часто думаешь о... ней... во время чего-то подобного?

Я посмотрел вдаль, вниз по склону холма, ответил серией бессвязных слов: К сожалению, прошло много времени… э-э… не для меня, а для большинства людей. Прошло много времени с тех пор, как она умерла, но то, что вышло, было отвратительным, всё это вышло наружу, все эти записи…

Я имел в виду записи, сделанные матерью перед смертью, своего рода исповедь, которая только что просочилась в прессу, совпадая с выходом мемуаров дворецкого. Семь лет спустя после того, как меня вынудили скрываться, мать по-прежнему преследовали и клеветали — это не имело смысла. В 1997 году произошла общенациональная расплата, период коллективного раскаяния и размышлений среди всех британцев. Все согласились с тем, что пресса — это сборище монстров, но потребители также принимали вину на себя. Большинство людей говорили, что нам всем нужно исправиться. Теперь, много лет спустя, всё было забыто. История повторялась ежедневно, и я сказал репортёру, что это “позор”.

Не слишком важное заявление. Но это был первый раз, когда мы с Вилли публично заговорили о мамочке. Я был поражён тем, что сделал первый шаг. Вилли всегда был первым во всём, и мне было интересно, чем всё это закончится — с ним, со всем миром, но особенно с па. (Не очень хорошо, как сказал мне позже Марко. Па был категорически против того, чтобы я затрагивал эту тему; он не хотел, чтобы кто-либо из его сыновей говорил о мамочке, опасаясь, что это вызовет переполох, отвлечёт от его работы и, возможно, выставит Камиллу в нелестном свете.)

Наконец с совершенно фальшивой самоуверенностью я пожал плечами и сказал репортёру: Плохие новости хорошо продаются. Всё просто.

Говоря о плохих новостях... репортёр теперь сослался на мой самый последний скандал.

Девушка с третьей страницы, конечно.

Он упомянул, что некоторые задавались вопросом, действительно ли я чему-то научился из своего визита в лечебницу. Действительно ли я “исцелился”? Я не помню, использовал ли он это слово "исцелился", но по крайней мере в одной статье было.

Нужно ли было исцелять Гарри?

Гарри еретик?

Я едва мог разглядеть репортёра сквозь внезапный красный туман. Как вообще можно задавать такие вопросы? Я ляпнул что-то о ненормальности, отчего у репортёра отвисла челюсть. Поехали. Вот и заголовок, вот и горячая новость. Его глаза закатились?

Опять меня выставляют наркоманом?

Я объяснил, что имею в виду под нормальным. Я не веду нормальной жизни, потому что не могу её вести. Даже отец напоминает мне, что, к сожалению, мы с Вилли не можем быть нормальными. Я сказал репортёру, что никто, кроме Вилли, не понимал, каково это — жить в этом сюрреалистическом аквариуме, в котором нормальные события становятся чем-то ненормальным, а ненормальное считается нормой.

Я пытался это донести, начал говорить, но потом снова взглянул вниз по склону. Бедность, болезни,

сироты — смерть. Всё остальное превращалось в мусор. В Лесото, что бы с тобой не проходило, ты был состоятелен по сравнению с другими. Мне вдруг стало стыдно, и я задался вопросом: хватит ли у журналиста ума тоже стыдиться. Сидеть здесь, над всеми этими страданиями, и говорить о девушках с третьей страницы? Вы в своём уме?

После интервью я пошёл и нашёл Джорджа, мы выпили пива. Много пива. Галлоны пива.

Кажется, в тот вечер я выкурил ещё целый пакет травки.

Другим такого не рекомендую.

С другой стороны, это могло быть в другой вечер. Трудно быть точным, когда речь заходит о пакете, полном травки.

45

МЫ С ДЖОРДЖЕМ ПРИЛЕТЕЛИ из Лесото в Кейптаун, чтобы встретиться с несколькими приятелями и Марко.

Март 2004 года.

Мы остановились в доме генерального консульства, и однажды вечером говорили о том, чтобы кого-то пригласить. На ужин. Только одна маленькая проблема. Мы ни с кем не знакомы в Кейптауне.

Но подождите — это не совсем верно. Я встретил кое-кого много лет назад, девушку из Южной Африки. В Беркширском поло-клубе.

Челси.

Я помнил, что она …

Другая.

Я порылся в телефоне, выудил её номер.

Позвони ей, сказал Марко.

Реально?

Почему бы и нет?

К моему шоку, номер работал. И она ответила.

Заикаясь, я напомнил ей, кто я такой, сказал, что нахожусь в её городе, поинтересовался, не хочет ли она приехать…

В её голосе звучала неуверенность. Её голос звучал так, как будто она не верит, что это

я. В волнении я передал телефон Марко, который пообещал, что это действительно я, и что приглашение искренне, и что вечер пройдёт прилично — беспокоиться не о чем. Безопасно. Может быть, даже весело.

Она спросила, может ли она привести подругу. И брата.

Конечно! Чем больше людей, тем веселее

Несколько часов спустя она уже была у нас, входила в дверь. Оказалось, память меня не подвела. Она была... другой. Это было слово, которое пришло мне на ум, когда я впервые встретил её, и оно сразу же пришло на ум сейчас, а затем снова и снова во время барбекю. Другая.

В отличие от многих других, кого я знал, она, казалось, совершенно не загонялась внешностью, приличиями, королевской властью. В отличие от многих девушек, которых я встречал, она явно не примеряла корону в момент, когда пожимала мне руку. Она казалась невосприимчивой к тому распространённому недугу, который иногда называют синдромом трона. Это было похоже на действие, которое актёры и музыканты оказывают на других, за исключением того, что у актёров и музыкантов первопричиной является талант. У меня не было таланта — так мне часто говорили, — и поэтому все реакции на меня не имели ко мне никакого отношения. Они были связаны с моей семьёй, моим титулом, и, следовательно, они всегда смущали меня, потому что были столь незаслуженными. Я всегда хотел знать, каково это — встретить девушку и не видеть, как её глаза расширяются при упоминании моего титула, а вместо этого расширять их самому своим разумом и сердцем. С Челси это казалось реально возможным. Её не только не интересовал мой титул, но и, казалось, он ей наскучил. А… так ты принц? (Зевок).