Западня
Шрифт:
— Но так или иначе, а топоры надо доставить, — упрямо сказала Тоня.
Сейчас, когда она выражала волю Федора Михайловича, в голосе ее зазвучала та жесткость, которая и для нее самой была неожиданной, потому что совсем еще недавно она тоже не представляла себе, каким образом удастся пробиться сквозь охрану к вагонам.
Вдруг Бирюков схватил с этажерки карандашный огрызок.
— Подожди, подожди, девушка, — заговорил он. — Давай-ка изобразим путь, по которому пойдут машины… Что-то у меня в голове начало раскручиваться.
Не
Тоня пристально наблюдала через плечо Бирюкова за неверными движениями его руки, стараясь уловить ход мысли.
— Стоп! — И он поставил жирный крестик около двух тонких волнистых линий, протянутых вдоль порта. — Это железная дорога. А крестик — переезд. Ясно?
— Ну и что? — спросила Тоня.
— Как — что? Переезд — единственное место, где машины могут задержаться. И то если будет опущен шлагбаум…
— А если не будет?
— Ну, это я устрою. Но нужен маневровый паровоз. А обеспечить и то и другое — это уже задача посложнее.
— А обязательно именно маневровый?
— А как же! Если шлагбаум опустился, значит, на путях движение. Черт побери! Ведь если машины остановятся, сунуть топоры под брезент — дело мгновения. Но вот как узнать, в каких машинах едут наши ребята? Тут надо как-то условиться, договориться о каком-то сигнале, что ли. В общем, это уж твое дело. Коля живет на Пушкинской, тридцать два, Васька — на Базарной, дом восемь. Отправляйся к ним и договорись о каком-нибудь условном знаке. А я займусь своими делами. Авось найдем выход…
— Коля Грачев здесь живет?
Старая женщина повернулась от плиты, на которой в небольшой черной кастрюле что-то бурлило, и глубоко запавшими глазами настороженно поглядела на Тоню.
— А зачем тебе Коля? Тебя прислали из магистрата? — Женщина задавала вопросы, а сама быстро поглядывала в окно, не привела ли незнакомая девушка с собой еще кого-нибудь из полиции.
— У меня к нему дело.
— Какое?
— Я ему скажу!
— Все секреты, секреты! — проворчала мать. — До добра-то они и не доводят. — Она сердито толкнула дверь в коридор и крикнула: — Коля! Тебя тут спрашивает какая-то…
Послышались быстрые шаги, и в кухню стремительно вошел молодой парень, худощавый, в белой рубашке и черных брюках. Он, очевидно, собирался уходить, потому что держал в руках серый галстук, который так и не успел повязать.
Продолговатое, смуглое от загара лицо юноши нельзя было назвать красивым, но оно привлекало живостью. Темные глаза, широко расставленные, чем-то напоминали глаза матери. «Он не умеет скрывать свои переживания, и глаза выдают все, что он чувствует», — подумала Тоня.
— Вы
Мать сдвинула кастрюлю на край плиты, отошла к окну и из-за спины сына пронзила ее таким колючим, неприязненным взглядом, что в другое время Тоня тут же повернулась бы и только бы они ее и видели.
— К вам! — со скрытым вызывом ответила она.
— А вы от кого? — спросил Николай, оглядываясь на мать и как бы успокаивая: «Не бойся, меня не проведут».
Женщина сумрачно усмехнулась.
— Что ж ты молчишь?..
— Выйдем, Коля, я вам все скажу.
— Никуда не ходи! — крикнула мать и двинулась на Тоню.
Но Николай, очевидно, уже начал кое-что понимать.
— Мама, мы же во двор! На минуточку!
— Мы будем во дворе, — быстро сказала Тоня, — у меня к нему дело от одной подружки. Я сразу уйду.
Когда они присели на скамейку в маленьком садике посреди двора, окруженном со всех сторон летними верандами, на которых старухи каждый день решали судьбы Одессы, Николай тревожно спросил:
— Ну что, говори скорее!
Тоня произнесла пароль. Николай сразу успокоился. Поднял взгляд на балкон и махнул рукой матери: «Занимайся делом, все в порядке».
— Меня прислал к тебе Бирюков, — сказала Тоня. — Мать беспокоится?
— Да, уж неделю не спит, дни считает. А по ночам плачет. А я тоже дурак: имел глупость сказать, что уйду в катакомбы. А теперь, когда Федор Михайлович дал задание погружаться вместе с ребятами в эшелон, никак не может понять, почему я не хочу отвертеться, чтобы в Германию не уехать… А я не могу объяснить… — Николай опять взглянул на веранду, но матери уже там не было, и он облегченно вздохнул — скорее бы уж уйти…
— Коля, я насчет топоров пришла. Бирюков сказал, что в эшелон их никак не забросить — охрана увидит…
— Ну, и на сборном пункте их обязательно отберут.
— Да. Поэтому их можно передать вам только в одном месте — у шлагбаума. Бирюков обещал сделать так, чтобы шлагбаум на несколько минут опустился, и машины станут.
— Что ж, может быть… Но как ты узнаешь, в каких грузовиках мы с Васькой будем ехать? И опять же — охрана!..
— Вот потому-то Бирюков и послал меня. Иди, говорит, договорись, как отличить ваши грузовики от других.
Они задумались. На балконе старуха в ветхом цветастом капоте, помнившем еще ее молодость, развешивала на веревке белье.
— Знаешь что? Мы, пожалуй, запоем! — сказал он.
— Прекрасно! — воскликнула Тоня. — Какую песню?
— «Катюшу», например. Подойдет?
— Подойдет, — улыбнулась Тоня. — Веселенькая такая песенка, как раз к случаю…
— Дай я сейчас тебе ее спою, чтобы ты мой голос узнала.
Он запел негромко, но старуха на веранде услышала, обиделась и, перегнувшись через перила, крикнула: