Западня
Шрифт:
— Это вы? Наконец-то! — сухо сказала г-жа Гуже, открывая ей дверь. — Вас хорошо за смертью посылать.
Жервеза была смущена, она даже не смела извиняться. Что правда, то правда, она уже не такая аккуратная, как прежде, никогда не приносит белье вовремя, а порой запаздывает чуть не на неделю, — и с каждым днем становится безалабернее.
— Я жду вас уже целую неделю, — продолжала кружевница. — А вы еще лжете, посылаете мне свою ученицу, и та плетет всякий вздор: либо мое белье почти готово и его принесут к вечеру, либо вышла неприятность — белье упало в воду. Я же теряю время, жду, ломаю себе голову. Нет, так не поступают… Ну, что у вас в корзине? Надеюсь, здесь все? И две простыни, что вы держите уже целый месяц, и рубашка,
— Да, да, — пролепетала Жервеза, — рубашку я принесла. Вот она.
Но г-жа Гуже возмутилась. Это не ее рубашка, она такой не возьмет. Теперь уже и белье стали подменять. Дальше ехать некуда! На прошлой неделе ей подсунули два носовых платка с какой-то неизвестной меткой. Ей не нужно чужого белья! Словом, она хочет получить свои вещи, и все тут.
— А где же простыни? — спросила она. — Потеряли? Ну, голубушка, как хотите, а чтобы завтра утром они были у меня, слышите?
Наступило молчание. Жервеза совсем растерялась, тем более что за ее спиной — она чувствовала это — дверь в спальню Гуже была приоткрыта: кузнец, видно, дома. Как горько, если он слышит все эти заслуженные упреки, на которые ей и возразить-то нечего. Она старалась быть как можно уступчивее, любезнее и, опустив голову, торопливо выкладывала белье на кровать. Но дело пошло еще хуже, когда г-жа Гуже стала внимательно рассматривать каждую вещь. Она перебирала белье штуку за штукой и, отбрасывая в сторону, говорила:
— Вы совсем разучились стирать! Да, теперь вас хвалить не за что… Вы просто портите, гадите белье… Полюбуйтесь-ка на эту рубашку: весь перед сожжен, вот желтые полосы от утюга. А пуговицы? Все вырваны с мясом. Не понимаю, как это вы умудряетесь, но после вас никогда не остается ни одной пуговицы… Ну, а за эту кофту я вам и платить не стану. Поглядите, грязь так и осталась, вы только размазали ее. Благодарю покорно за такую стирку…
Госпожа Гуже замолчала и стала пересчитывать белье.
— Как! И это все? — воскликнула она. — Не достает двух пар чулок, шести салфеток, скатерти и тряпок… Да вы смеетесь надо мной! Я велела вам вернуть все мое белье, даже неглаженое. Если через час ваша ученица не принесет мне остального, мы поссоримся, госпожа Купо, предупреждаю вас.
В эту минуту из спальни послышался кашель Гуже. Жервеза вздрогнула. Боже, как ее осрамили перед ним! И, сконфуженная, расстроенная, она осталась стоять посреди комнаты, в ожидании грязного белья. Но, закончив счет, г-жа Гуже спокойно уселась у окна и вновь принялась за починку кружевной шали.
— А белье? — робко спросила прачка.
— Нет уж, спасибо, — ответила г-жа Гуже, — на этой неделе ничего не будет.
Жервеза побелела. Значит, ей отказывают в работе. Тут она окончательно смешалась, ноги у нее подкосились, и она упала на стул. Она не стала оправдываться и только спросила:
— А что, разве господин Гуже болен?
— Да, ему нездоровится, он вернулся с фабрики и прилег отдохнуть.
Госпожа Гуже говорила степенно, с достоинством; на ней, как всегда, было черное платье, и чепец по-монашески обрамлял ее бледное лицо. Заработную плату гвоздарей опять снизили; они получают уже не девять, а только семь франков в день, потому что новые машины выполняют теперь большую часть работы. И старушка прибавила, что ей приходится экономить на всем: отныне она будет стирать сама. Конечно, было бы очень кстати, если бы Купо вернули деньги, взятые взаймы у ее сына. Но раз они не могут заплатить, ничего не поделаешь, она не собирается подавать на них в суд. Как только г-жа Гуже заговорила о долге, Жервеза потупилась и, казалось, стала внимательно следить за проворным движением крючка, нанизывавшего петли.
— А ведь сократи вы немного свои расходы, вы сумели бы расплатиться, — продолжала кружевница. — Сознайтесь, вы не жалеете денег на еду и много тратите зря, я уверена… Давали бы вы нам хоть десять франков в месяц…
Ее прервал
— Мама! Мама! — позвал он из своей комнаты.
Она вышла, почти тотчас вернулась назад и, опять усевшись у окна, переменила разговор. Видно, кузнец попросил ее не требовать денег с Жервезы. Но не прошло и пяти минут, как она не удержалась и снова заговорила о долге. Да, она давно это предвидела: кровельщик пропьет прачечную и доведет жену до беды. Если бы сын послушался ее, он ни за что не дал бы им взаймы этих пятисот франков. Теперь он был бы женат, и тоска не грызла бы его; кто знает, быть может, вся его жизнь вконец загублена? Она все больше раздражалась, говорила очень резко, явно обвиняя Жервезу в том, что они вместе с мужем одурачили ее простофилю сына. Да, есть женщины, которые лгут и притворяются годами, но дурное поведение не утаишь, рано или поздно оно выплывет наружу.
— Мама! Мама! — снова позвал Гуже, на этот раз более резко.
Госпожа Гуже вышла и, вернувшись, опять принялась за кружево.
— Зайдите к нему, он хочет вас видеть, — сказала она.
Жервеза не затворила за собой двери. Она вся дрожала от волнения: ведь это было равносильно признанию в их взаимном чувстве перед г-жой Гуже. Уютная комнатка с узкой кроватью и множеством картинок на стенах напоминала комнату пятнадцатилетнего подростка. Гуже, потрясенный рассказом мамаши Купо, лежал поверх одеяла, его огромное тело бессильно вытянулось, глаза покраснели, красивая светлая борода была еще мокра от слез. Видно, в припадке бешенства он яростно колотил своими увесистыми кулачищами по подушке, потому что из прорванной наволочки вылезал пух.
— Послушайте, мамаша не права, — сказал он чуть слышно. — Вы мне ничего не должны, я не хочу и говорить об этом.
— Вы больны, господин Гуже, — прошептала она. — Пожалуйста, скажите, что с вами?
— Спасибо, ничего. Вчера очень устал. Посплю немного, и пройдет.
Но тут он не выдержал и простонал:
— Боже мой! Боже мой! Как же это могло случиться, почему? Ведь вы поклялись мне. И вот случилось, случилось!.. Боже мой! Мне слишком тяжело, уходите!
И он сделал знак рукой, кротко умоляя ее уйти. Жервеза не подошла к кровати, она покорно вышла, отупевшая, не зная, что ему сказать в утешение. В соседней комнате она взяла свою корзину, но все еще медлила, стараясь найти какие-нибудь слова, и ничего не находила. Г-жа Гуже продолжала работать, не поднимая головы. Наконец она первая нарушила молчание.
— Ну что ж, до свиданья, пришлите мне белье. Потом рассчитаемся.
— Да, да, хорошо, до свиданья, — пробормотала Жервеза.
Она медленно затворила за собой дверь, бросив последний взгляд на эту чистенькую, тщательно прибранную квартирку, где как бы осталась частица ее порядочности. Она вернулась домой, машинально, как корова, которая бредет в стойло по привычке, не различая дороги. Мамаша Купо сидела на стуле возле печки: в этот день она впервые встала с постели. Но Жервеза даже не упрекнула старуху: она чувствовала себя такой усталой, все кости у нее болели, словно ее избили; она думала, что жизнь слишком тяжела и хорошо бы подохнуть вот тут, на месте, да ведь самому-то не вырвать сердца из груди.
Теперь Жервезе было наплевать решительно на все. Что бы ни случилось, она лишь досадливо махала рукой и при каждой новой неприятности с еще большей жадностью наедалась по три раза в день — другого утешения у нее не было. Пусть прачечная развалится, ей все равно, только бы не остаться под обломками; она с радостью уйдет куда глаза глядят, даже без рубашки. И действительно, ее заведение разваливалось, не сразу, а постепенно, день за днем. Заказчики теряли терпение и переходили к другим прачкам.