Замена
Шрифт:
— Да-да! — счастливо поддакнула Мана. — Замечательный первый урок! Мне так понравилось, что я вот даже попросила Аянами…
Мычание ей, значит, понравилось, подумала я, переводя взгляд на жизнерадостное лицо куратора Киришимы.
— Я по Гете учил немецкий. По текстам и аудиокнигам, — серьезно похвастался Икари. — Звук «л» в разговорном — это самое сложное. Ну, еще «р» у них другой. А вот читать — совсем просто.
— А долго учить пришлось? — спросила Мана. Она устроила щеку на ладони и смотрела на Икари сбоку и снизу вверх. Убийственная
— Около полугода, — улыбнулся Синдзи.
Ну, все ясно. Я подняла пустую тарелку и встала.
— Э, Аянами-сан?
Я обернулась. Из-за плеча Синдзи выглядывала недовольная Мана.
— Аянами-сан, я остаюсь, — глухо сказал Синдзи. — Вам, наверное, стоит знать.
— Почему?
— Но… Вам ведь нужна помощь?
Не нужна на самом деле. Хотелось бы, но не нужна. А вот тебе был нужен повод, чтобы заняться делом своей матери.
Мана сделала глазами «О-о-о!» и подскочила со счастливой улыбкой. Вопрос Икари был куда лучшей добычей, чем попытка увлечь его с первого взгляда.
— Ну, вы общайтесь, а я засиделась, — затараторила она. — Рей, заскочи заполни мне журнал, хорошо?
— Да.
В маленькой столовой становилось людно. Учителя, которым нужно было только на второй урок, сходились в поисках чашечки кофе, неоновые лампы становились все тусклее: за окнами разошелся наконец серый осенний день.
— Аянами-сан, с вами точно…
— Да, Икари-сан.
Мне расхотелось разговаривать с ним. Он не понимает почему, но остается, наверное, считая, что из-за меня. И это так благородно, что манной каше в желудке становится тесно.
— Вы считаете, что я не справлюсь?
Неожиданно. Мнительность? Пусть будет мнительность.
— Я вас не оцениваю.
«И дайте мне уже уйти».
— Я смог провести урок без подготовки, — вдруг твердо сказал Икари и тоже встал. — Не какой-то там доклад — урок, Аянами-сан. Если бы не один ученик, все было бы идеально.
Знакомое ощущение. Ужасное и знакомое, и этого быть не может, но это есть, потому что Икари-младший продолжал:
— …Он так смотрел на меня… Ну, то есть, так слушал, что иногда мне казалось, будто…
— Будто он один в классе, — закончила я, видя, что Синдзи сейчас смутится и замолчит.
Он кивнул. Медленно и удивленно — как при замедленной съемке, а у меня в голове дернулся якорь фантомной боли.
— Идите за мной, — сказала я.
Вопросы «как?», «почему он?..» и все на них похожие — это все потом.
— Зачем? И к-куда?
— В ученическую столовую. Покажите мне этого ученика.
— Но зачем?
Я обернулась:
— Вы знаете, как его зовут?
— Э, нет… Откуда?
— Значит, покажите.
— А если он уже поел? — с раздражением в голосе спросил он. — Мы что, будем его повсюду искать?
— Да.
— А когда найдем — съедим?
— Нет.
Кажется, со мной здоровались. Кажется, кто-то смотрел на новенького, идущего за мной. Я слышала неподражаемый
И лучше бы на том и остановиться.
— Аянами-сан… — неуверенно позвал Синдзи. Иронии в голосе не было, и это хорошо.
— Икари-сан, вы уже подписали документы?
— Нет, но…
— Тогда просто покажите мне его. И… Лучше уезжайте. Ничего не подписывая.
Икари Синдзи смотрел на меня искоса, и я понимала, что очень плохо разбираюсь в людях, потому что теперь он точно останется.
С другой стороны, может, как раз начинаю разбираться.
2: Лихорадка
Каждый вход в класс — это маленькая смерть. Я всегда оставляю что-то на пороге, перед гомоном голосов, на фоне которого обязательно выделяется один. Всегда — один. Там какой-то совсем другой мир, и туда надо попасть. К сожалению, надо. Хуже всего, когда кто-то заходит в класс по соседству, кто-то из коллег, и тогда ты умираешь у него на виду.
Наверное, для кого-то это рутина — вот так умирать. Умер — и не заметил.
— Добрый день. Садитесь.
Я всегда поворачиваюсь к классу на третьем шаге, за два шага до учительского стола, но только сегодня обратила на это внимание. Выглядело это открытие примерно так: «Оказывается, я дышу».
Класс — это пространство, и половину своей работы ты выполняешь, грамотно занимая его. Умение ходить между рядами на контрольной — всего лишь ничтожная часть настоящего умения. Важно уметь смотреть, уметь стоять, чувствовать освещение. Свет крадет часть стереометрии, свет меняет ее, и все выглядит иначе. Учитель, который не реагирует на игру светотени, — это как плохой фотограф. Результат есть, но лучше бы его не было.
Если бы я стала учить кого-то педмастерству, я бы начала со слов: «Класс — это пространство». Эти слова, наверное, ничуть не хуже других, ведь я помню свои учебники по педагогике. Их писали люди, ни разу не видевшие школы.
— Осень любили многие поэты, но не все умели видеть в ней руку высшего существа.
И — взять первую нить тени. Никакой переклички — я знаю их всех в лицо, и, в конце концов, первые минуты — всего лишь вступление. Или я погружу их сейчас в свое пространство, в свою тему, в свой урок, или они погрузят меня в свое пространство.
«Погружение…»
Очень иронично. Наверное, доктор Акаги именно сейчас рассказывает Икари-младшему о микрокосме, захвате и столкновении. Доктор вряд ли озаботилась аккордами и вступлениями, потому что ее сегодняшняя тема будет для слушателя апокалипсисом.
В любом случае. Но я сейчас не о том.
«Много лишних мыслей. Хватит, Рей».
— Осень — это то, что вы видите за окном.
Ни единого жеста: они все равно невольно повернут головы. Ни грамма внимания кому-то конкретному — это все потом, потом, когда настанет время обсудить, поделиться, проанализировать.