Закон против тебя
Шрифт:
Чудаков слышал в трубке голос мелкого урки, чудом выбившегося в авторитеты.
Сообщение о том, что у Бакланова есть жена, которая, оказывается, жила отдельного от него и была знакома с Макарьевым, оставило Манохина равнодушным.
– Баба нам ни хрена не поможет, – сказал он. – Что она может знать, эта курица? Но подержаться за нее, может быть, и стоит. Возьми этих двоих дебилов – Большого и Маленького – и наведайся к ней.
Приглядись, пугни… В общем, действуй по своему усмотрению. В крайнем случае, заткните ей пасть и отвезите к Черемису.
– Мараться об нее, – брезгливо
– Говно ты, а не офицер, – перебил его Манохин. – Мусор тротуарный, шестерка! Мараться он не хочет! Да тебе и не надо мараться. Для этого дела я тебе Большого и Маленького даю. А твое дело – поговорить с этой телкой и решить, что с ней делать. Это тебя устраивает, офицер хренов?
– Устраивает, – ответил Чудаков. – Так бы сразу и сказал. И нечего обзываться.
– Молчи, козел, – сказал Манохин. – Лучше делом займись. Ты у Макара на хате, что ли? Не наследи там, сыщик.
– Не учи ученого, – огрызнулся Чудаков и повесил трубку.
Он еще немного поэкспериментировал с телефоном. Эта модель была ему незнакома, и он не сразу понял, как очистить память. Разобравшись наконец, что к чему, Чудаков стер списки исходящих и поступивших звонков и напоследок тщательно протер аппарат взятым в ванной мохнатым полотенцем. Повесив полотенце на место, он заглянул в туалет. Размокший окурок все еще плавал в унитазе, и Чудаков снова спустил воду. После этого он выключил везде свет, вышел из квартиры, запер за собой дверь и заново опечатал ее круглой латунной печатью, висевшей на кольце вместе с ключами от квартиры и служебного кабинета.
Его желтая «шестерка» была предусмотрительно оставлена за углом. Чудаков сел за руль, запустил двигатель и погнал машину к автовокзалу, где его должны были ждать Леха-Большой и Леха-Маленький.
Во Владимире поезд простоял почти час, пропуская запаздывающий скорый из Москвы. Когда состав, лязгая буферами и протяжно скрипя тормозными колодками, в последний раз содрогнулся и остановился на подъезде к станции, Шибздик встал и с хрустом потянулся.
– Ну, – сказал он, протянув Баклану руку, – я приехал. Будь здоров, Баклан. Не теряйся, сопли не жуй, но и сильно не напирай. Накатом, Баклан, накатом. Твое тебя все равно не минует, так что катись валиком и ни о чем не беспокойся. И память к тебе вернется, и дом свой ты найдешь, и семью… В общем, все будет путем, это я тебе обещаю.
Он еще немного потоптался, оставляя в белом формовочном песке глубокие следы, несколько раз вздохнул, махнул рукой и спрыгнул с платформы, сразу растворившись в темноте. Баклан слышал, как хрустел под его ногами гравий, когда он уходил в ту сторону, где голубоватыми звездами дрожали огни фонарей, освещавших платформу железнодорожной станции.
Потом хруст затих, и были слышны только короткие вскрики маневровых тепловозов, приглушенный лязг буферов и многократно повторенные установленными на столбах громкоговорителями голоса сцепщиков.
Баклан заметил, что, уходя, Шибздик не оставил ему своего адреса и даже не назвал имени, но не обиделся на него за эту осторожность. Шибздик не хотел
Вдали снова послышался хруст гравия и негромкое, отчетливое постукивание молотка сцепщика, который шел вдоль состава, проверяя колеса. Баклан увидел пляшущий круг света, приближавшийся к нему со стороны станции, забрался на самый верх песчаной кучи, лег, закурил сигарету и стал смотреть на звезды, которые уже начали бледнеть перед рассветом. Ему почему-то казалось, что давным-давно он лежал вот так же, глядя в ночное небо и ни о чем не думая. Это было, казалось, сто лет назад и за тридевять земель отсюда. Вряд ли перед тем, как сделаться рабом, он имел возможность часто любоваться звездами. Выходит, подумал он, права пословица: нет худа без добра.
Сцепщик прошел мимо. Ночь была теплой и безветренной.
Баклан докурил сигарету до фильтра, вдавил окурок в песок и незаметно задремал. Потом состав дернулся, снова залязгал буферами, заскрипел и плавно двинулся вперед, мало-помалу набирая скорость. Баклан открыл глаза и посмотрел вокруг. Город остался позади, превратившись в россыпь электрических светлячков на темном бархате ночи. Он снова улегся и через пять минут заснул.
Его разбудило солнце. Состав стоял в каком-то тупике. Между путями торчали жесткие метелки выгоревшей на солнце травы, одуряюще стрекотали кузнечики. На соседнем пути отчаянно вонял мазутом длиннющий состав цистерн, в отдалении виднелся какой-то микрорайон. Баклан огляделся, спрыгнул с платформы и отошел в сторонку, чтобы увидеть голову поезда.
Тепловоза впереди не оказалось, сзади тоже, и Баклан повял, что приехал.
Солнце стояло еще невысоко, но было жарко. Баклан закурил, прогоняя остатки сна, и двинулся вдоль насыпи, путаясь армейскими ботинками в пыльной траве и мечтая о глотке воды. Вскоре он набрел на тропинку. Идти стало полегче, а через каких-нибудь полчаса замаячили какие-то строения.
Среди длинных серых пакгаузов и продолговатых холмов гравия ему повстречался куривший на подножке пыльного автопогрузчика мужчина в промасленной рабочей одежде.
Испытывая сильную неловкость, Баклан поинтересовался, где он. Работяга ничуть не удивился. Он окинул равнодушным взглядом небритое худое лицо со следами побоев и чересчур просторный камуфляжный комбинезон с чужого плеча, сплюнул на пыльный асфальт, растер плевок подошвой грубого рабочего ботинка, затянулся сигаретой и объявил:
– Электросталь.
– А до Москвы отсюда далеко? – поинтересовался Баклан.
– Рукой подать, – ответил работяга. – По железной дороге километров шестьдесят будет. На электричке за час с небольшим доберешься. Тебя там уже заждались.
– Кто это меня заждался?
– Да менты вокзальные. Ты рожу-то свою видал?
До метро дойти не успеешь, как заметут.
– Там посмотрим, – сказал Баклан и поспешно удалился.
– Не туда! – крикнул ему вслед водитель погрузчика. – Во-о-он там вокзал!
Баклан кивнул в знак благодарности и торопливо зашагал в указанном направлении. Его одолевали сомнения. По краям черной дыры, зиявшей в центре его контуженной памяти, были в великом множестве разбросаны обломки воспоминаний.