Закон против тебя
Шрифт:
– Вот именно, – мрачно сказал Борис Иванович, – «или»… Это дело надо как-то разъяснить, как ты полагаешь?
Подберезский присел перед дверью на корточки и, прищурившись, стал изучать печать.
– Министерство внутренних.., ну, это понятно, – бормотал он вслух. – Черт, мелко, ничего не разобрать…
РОВД, что ли? Или все-таки ГОВД? Погоди-ка.., ага!
Уголовный розыск. Во, блин, какие дела.
– Да, дела, – вздохнул Комбат, прислушиваясь к шагам на лестничном пролете.
Шаги были легкие, явно женские. Вскоре показалась и сама женщина. Это была стройная и довольно миловидная крашеная блондинка лет тридцати – тридцати пяти, с модной короткой
Увидев на площадке двоих крупногабаритных и вдобавок одетых, как разбойники с большой дороги, незнакомцев, один из которых сидел на корточках перед опечатанной милицейской печатью дверью, женщина вздрогнула и ускорила шаг. Подберезский поспешно выпрямился и посторонился, давая ей пройти.
Комбат неловко кашлянул в кулак и мотнул головой в сторону лестницы. Подберезский кивнул и вслед за Борисом Ивановичем стал спускаться во двор.
Когда внизу хлопнула дверь подъезда, притаившаяся на лестничной площадке двумя этажами выше квартиры Бакланова женщина осторожно перегнулась через перила, посмотрела вниз, ничего не увидела и легко, на цыпочках, бросилась вниз. Перед дверью Бакланова она на мгновение задержалась, окинула взглядом сине-зеленую печать, нахмурилась и побежала дальше. Она выскочила на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как темно-синий японский джип с московскими номерами, мигая указателем поворота, выезжает из двора. Водителя она не разглядела, но на пассажирском месте сидел загорелый усач в майке с голубыми полосками – один из тех двоих, что с неизвестной целью отирались у дверей квартиры Бакланова.
Подберезский бесцельно ехал по незнакомой улице, внимательно глядя по сторонам. На город медленно опускались неторопливые летние сумерки, воздух был теплым, золотисто-медным, напоенным запахами листвы, мягкой пыли и разогретого асфальта. Под деревьями активно кучковалась молодежь, слышались взрывы веселого и не всегда трезвого смеха, тут и там мелькали стройные талии и загорелые, высоко обнаженные девичьи ноги.
Подберезский тем не менее был хмур и, казалось, не замечал прелестей бурлившей вокруг него жизни.
Он искал совсем другое и наконец нашел.
Навстречу им по правому тротуару неторопливо, вразвалочку брели двое разморенных, как-то совсем по-деревенски расхлюстанных сержантов. Их фуражки были сдвинуты на затылок, чтобы вечерний ветерок овевал потные лбы, рубашки расстегнуты, а глаза сонно шарили вокруг, высматривая скорее тугие девичьи попки, чем возможный беспорядок. Оба были при дубинках, пистолетах и наручниках, а на плече у того, что был повыше, висела портативная рация.
Подберезский включил указатель поворота, плавно притормозил у бровки тротуара и дал короткий гудок.
Один из сержантов лениво повернул голову.
– Послушай, генерал, – сказал ему Борис Иванович, – не подскажешь, где тут у вас райотдел?
Сержант неторопливо окинул пристальным взглядом сверкающий синей эмалью и хромом японский джип, покосился на московский номерной знак, оценивающе прищурился в сторону Комбата, и на лице его медленно проступило неодобрительное выражение. Второй сержант столбом стоял рядом, глядя на машину как на пустое место. Подберезский досадливо крякнул.
– Не генерал, – почти не шевеля губами, тихо сказал он, – а товарищ старший сержант. И желательно на «вы».
Комбат только повел в его сторону усом, продолжая выжидательно смотреть на сержанта.
– А зачем вам райотдел? – спросил тот
– Допустим, – миролюбиво сказал Комбат, и по его голосу Подберезский понял, что это миролюбие такое же фальшивое, как то золото, из которого делают медали для выпускников средних школ. – Так ты скажешь, где райотдел, или у тебя с памятью проблемы?
Сержант не удостоил его ответом и повернулся к своему напарнику.
– Мало нам было своих, – сказал он, – так еще и из Москвы понаехали.
Комбат положил ладонь на дверную ручку. Подберезский толкнул его локтем и сделал страшные глаза.
– А в опорный пункт не хотите? – снова повернувшись к Комбату, задал риторический вопрос сержант. – За оскорбление при исполнении и за нарушение правил дорожного движения.
– Какое еще нарушение? – удивился Комбат.
– Подача звукового сигнала в городской черте, – ухмыльнувшись, ответил сержант.
– А бляха с личным номером у тебя есть? – поинтересовался Комбат.
– Иваныч, – простонал Подберезский, – не заедайся. Поехали.
– Отвяжись, – отрезал Рублев. – Не видишь, я с генералом разговариваю. Так есть у тебя бляха, генерал?
– Какая еще бляха? – раздраженно переспросил сержант. Он оглядывался по сторонам, явно высматривая «луноход» с подкреплением. Подберезский вздохнул и стал смотреть в другую сторону, смирившись с неизбежным. Иногда с Комбатом бывало очень трудно.
– Ну, не собачья же, – с оскорбительной улыбкой сказал Борис Иванович. – Бляха инспектора ГИБДД.
– Не бляха, а нагрудный знак, – с достоинством поправил его сержант. – Вот сейчас сниму у вас номера, тогда и посмотрим, кто тут генерал, а кто собака с бляхой.
– Значит, бляхи нет, – с удовлетворением констатировал Рублев. – А раз нет бляхи, значит, снимать номера не имеешь права. А раз не имеешь права, то и не снимешь.
– И кто же мне помешает? – спросил сержант.
– А ты догадайся с трех раз, кто тебе помешает, – ласково сказал Борис Иванович. – Первые два раза не считаются.
Подберезский, даже не глядя в ту сторону, понял, что мент доведен до белого каления.
«Ох уж мне эти провинциальные начальники с их самолюбием, – тоскливо подумал он. – Ведь всего-то навсего спросили у дурака дорогу, и не в кабак, черт бы его подрал, а в райотдел,.. А теперь что? Слово за слово, и через пару минут Иваныч навесит ему по сопатке, и проснемся мы с ним на нарах… Может, он это специально? Хочет найти Баклана вот таким странным способом?»
– Твою мать, – сказал Подберезский, взял с приборной панели бумажник и вылез из машины.
Разъяренные менты встали в позу, сделали оскорбленные лица, отчего те приобрели еще более глупое выражение, чем в начале разговора, и попытались вызвать по рации подкрепление, твердо пообещав Подберезскому пришить ему дачу взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей, а Комбату – злостное хулиганство.
Подберезский злобно покосился в сторону машины, где на переднем сиденье со скучающим и безмятежным видом сидел Борис Иванович, и стал исправлять положение. Это отняло у него добрых десять минут и массу нервных клеток, в результате чего менты немного смягчились и запросили по полтиннику на брата. Подберезский хмыкнул и дал им двадцать долларов. Обстановка немного разрядилась, и тут же выяснилось, что райотдел находится за углом в двух кварталах отсюда, – Ну, Иваныч, – с чувством сказал Подберезский, рванув машину с места так, что завизжали покрышки, – я просто не знаю, что тебе сказать. Ну разве так можно?! Какого дьявола ты с ним сцепился?