Закон Моисея
Шрифт:
Ракурс изменился, когда он сполз со своего стула и засеменил к Джорджии. Он сел перед ней и, не теряя ни секунды, начал руками счищать соус для спагетти с волос и вытирать его об ее щеку. Очень, очень аккуратно.
Она отпрянула, что-то бормоча, но он снова потянулся за ней, вытирая руку о другую щеку Джорджии.
«Не двигайся, мамочка. Я рисую тебя, — потребовал он. — Как мой папа».
Джорджия застыла, а Илай продолжал размазывать испорченный ужин по всему ее лицу и рукам, словно он точно знал, что делает. Она молча наблюдала за ним, и ее глаза медленно
— Он хотел нарисовать меня, — произнесла Джорджия, и я отграничил себя от Илая, чтобы быть с ней в тот момент. — Он хотел нарисовать меня. Прямо как ты. Он знал, как тебя зовут. Он знал, что это ты выполнил рисунок на моей стене. Он знал, что рисунок, который я вставила в рамку и повесила в его комнате, тоже твой. И тот, что ты отправил мне после того, как уехал. Но это был первый раз, когда он сделал что-то подобное. Или сказал что-то в этом роде.
Я не знал, что ответить. Знание того, что Джорджия не утаила от Илая то, кем я был, лишило меня дара речи.
— Это было незадолго до его смерти. Прямо перед ней. За день или два. Странно. Я совсем об этом забыла. Прежде он никогда не проявлял какой-либо склонности к рисованию, так что это было совершенно неожиданно. Но я не думаю, что хочу, чтобы ты рисовал меня, Моисей, — прошептала Джорджия, разглядывая изящную спину и склоненную голову, которые я только начал создавать.
— Нет?
Я не был уверен в том, что смог бы согласиться с этим заявлением. Когда она стояла так близко, все, что я хотел сделать, это провести линии ее фигуры и затеряться в ее цветах.
— Нет, — она продолжала обводить взором рисунок. — Я не хочу быть одной. Мне бы хотелось, чтобы ты нарисовал нас. Меня и себя, — она подняла взгляд и посмотрела мне прямо в глаза. — Вместе.
Я притянул Джорджию, прижимая спиной к своей груди так, чтобы она стояла лицом к холсту, и начал делать набросок. Ее голова разместилась между моим плечом и подбородком, и я прижался щекой к ее лбу. Я обнял ее левой рукой, подняв правую для выполнения поставленной задачи. У меня заняло меньше минуты, чтобы добавить на рисунке свой профиль — всего лишь лицо, склоненное к ней, и шея. Получилось схематично, всего лишь контуры и намеки, но это были мы, и моя рука порхала над холстом, добавляя новые детали к образам нас обоих.
Я забыл про Илая, сидящего на новой кровати. Я купил ее, чтобы заменить узкую односпальную кровать, на которой спал всякий раз, когда приезжал к Джи. Я полностью растворился в ощущении близости Джорджии и в картине перед собой. А когда Джорджия повернулась в моих объятиях и подняла на меня сияющий взгляд, я забыл и о картине тоже.
Я не помнил, как отложил кисточку в сторону или как закрутил колпачки масляных красок. Я точно не помнил, как мы пересекли комнату, или как полночь перешла в утро. Я помнил только то, какого это ощущать близость и прижиматься губами к ее губам.
Поцелуй не был жестким или торопливым. Он не включал в себя блуждающие по всему телу руки или соблазнение. Но он был наполнен обещанием. Искренностью. И я не принял никаких попыток, чтобы получить что-то еще, кроме этого.
Хотя мог бы.
Воспоминание о том, каково это потерять голову
И когда это произошло, я отстранился, чтобы окончательно не забыться. Губы Джорджии продолжали тянуться к моим, словно она еще не закончила, веки оставались прикрытыми. Ее глаза были подобны темному шоколаду, и я хотел снова затеряться в этих темных омутах. Но мы с Джорджией были не одни.
И когда я посмотрел сквозь ее взъерошенные волосы, отстраняясь от сладких губ, на ребенка, который молча наблюдал за нами, то вздохнул и ласково попрощался с ним. Маленьким мальчикам пора было ложиться спать. Я мысленно воздвиг водную стену и прошептал.
— Спокойной ночи, вонючка Стюи.
Джорджия вся напряглась в моих руках.
— Спокойной ночи, жадина Бейтс, — осторожно добавил я.
— Спокойной ночи, упрямец Дэн, — тихо произнесла Джорджия, и у нее задрожали губы, когда она сжала пальцами мою футболку в отчаянной попытке сохранить самообладание. Я крепче обнял ее, выражая признательность за ее веру и за ее усилия.
— Спокойной ночи, Илай, — сказал я и почувствовал, что он ускользнул.
Я лежал в темноте, слушая дыхание Джорджии рядом со мной, и надеялся, что Мауна и Мартин Шепард не лежали в тот момент без сна, беспокоясь о своей дочери, которая познала любовь и все потеряла. Она сказала принести ей радость или уходить. И я действительно не намеревался никуда уходить.
Мы с Джорджией проговорили несколько часов, лежа в темноте моей комнаты и наблюдая за тем, как лунный свет проливался на схематичные рисунки, которые она оставила на стене. Казалось, Джорджия была благодарна, что у меня рука не поднялась закрасить его, и что я пообещал утром нарисовать следующую главу той истории. Она положила голову мне на плечо. Я касался, но не соблазняя, целовал, но не вкушая поцелуй, держал в руках, не овладевая, вот так мы провели нашу первую ночь вместе после семи лет разлуки, и это существенно отличалось от того, что было в прошлом. Может, из-за нашего стремления сделать все правильно или нежелания повторять ошибки прошлого. И, возможно, из-за понимания, что даже если мы не могли видеть его, Илай находился рядом. Что касалось меня, то я постоянно чувствовал его присутствие. И на тот момент этого было достаточно, чтобы просто держать Джорджию в объятиях, подавив полыхающий внутри меня пожар.
Когда после полуночи прошел час, а затем и второй, и я упомянул о том, чтобы проводить ее домой. Джорджия только обняла меня за талию и положила голову мне на грудь, что определенно означало «нет». А я особо и не спорил. Наоборот, я погладил ее по волосам и почувствовал, как Джорджия засыпает, оставляя меня наедине со своими мыслями и страхами, которые лишь углублялись с каждым часом. Мне было интересно, что если то, как я чувствовал себя, было просто побочным эффектом любви. Теперь я обрел ее, я осознал, что нуждался в ней, и я боялся потерять ее.