Закон Моисея

Хармон Эми

Ее имя всплыло в моей памяти, прозвучав голосом моей бабушки, и я слегка улыбнулся.

Музыка, которую исполняла Джози, была трогательной и красивой. Но самое главное, она вызывала у меня ощущение безопасности и спокойствия. Джи сразу же подметила это, и мы начали ходить в церковь каждый раз, когда Джози там репетировала, и слушали, сидя в самом дальнем ряду. Иногда она играла на фортепиано, но чаще всего на органе. Но что бы это ни было, я сидел смирно. Я помнил, как Джи вздохнула и произнесла: «Эта Джози Дженсен настоящее музыкальное чудо».

А после этого Джи сказала мне, что я тоже был чудом. Она прошептала мне на ухо,

в то время как музыка Джози играла на фоне, что я создавал музыку, когда рисовал, так же, как Джози создает музыку, когда играет. И то, и другое было даром, нечто особенным, и это следовало беречь. Я совсем забыл обо всем этом. До этого дня. Женщину звали Джози Дженсен, а могила, которую она посещала, должно быть, принадлежала ее матери.

Потерявшись в воспоминаниях о ее музыке, я наблюдал за тем, как пара удалялась, пока в последний момент Джози не остановилась и не обернулась. Она что-то сказала стоящему рядом мужчине, который оглянулся, посмотрев на меня, а затем кивнул.

Женщина пошла обратно в мою сторону, обходя надгробные плиты, пока не остановилась в нескольких футах от меня. Она мило улыбнулась и протянула руку в знак приветствия. Я принял ее и быстро пожал, прежде чем отпустить.

— Моисей, правильно?

— Да. Джози Дженсен, верно?

Она улыбнулась, видимо ей было приятно, что я ее тоже узнал.

— Теперь я Джози Йейтс. Моему мужу, Самюэлю, не нравятся кладбища. Заморочки навахо. Он приходит вместе со мной, но остается ждать под деревьями.

Навахо. Я оказался прав.

— Я просто хотела сказать тебе, как сильно мне нравилась твоя бабушка. Точнее, прабабушка, да? — я кивнул, в то время как она продолжила. — У Кейтлин была черта, благодаря которой ты чувствовал, что все будет хорошо. После того как умерла моя мама, когда я была маленькой, она была одной из тех леди в церкви, кто присматривал за моей семьей, и она также присматривала за мной, обучая меня разным вещам и позволяя возиться на своей кухне, когда мне нужно было понять, как приготовить то или другое блюдо. Она была удивительной.

Голос Джози звучал искренне, и я кивнул, соглашаясь.

— Она была такой. И она всегда вызывала во мне похожие чувства, — я сглотнул и неловко отвел взгляд, понимая, что разделил с незнакомцем важный и интимный момент. — Спасибо, — произнес я, на краткое мгновение встречаясь с ее взглядом. — Эти слова много для меня значат.

Она кивнула в ответ, улыбнувшись немного грустно, и снова развернулась.

— Моисей?

— Да?

— Ты знаешь, кто такой Эдгар Аллан По?

Я озадаченно вскинул брови. Я знал, кто он, но вопрос был странным. Я кивнул, и она продолжила.

— Он кое-что написал, что я никогда не забывала, и эти слова мне очень нравятся. Можешь спросить моего мужа. Я обрушила на него потоки слов и музыки, пока он не попросил пощады и не женился на мне, — она подмигнула. — Эдгар Аллан По сказал много прекрасных вещей и много шокирующих, но они часто идут рука об руку.

Я ждал, недоумевая, что она хотела от меня услышать.

— По сказал: нет утонченной красоты без некой необычности в пропорциях, — Джози склонила голову и оглянулась на своего мужа, который не сдвинулся ни на миллиметр. Затем она пробормотала, — я считаю, что твоя работа странная и прекрасная, Моисей. Как диссонирующая мелодия, которая разрешается в консонанс, когда ты слушаешь ее. Я просто хотела, чтобы ты это знал.

Я слегка потерял дар речи, удивляясь,

где и когда она увидела мою работу, ошеломленный тем, что она вообще знала обо мне и не побоялась приблизиться. Конечно, в пятидесяти футах стоял ее муж, и я сильно сомневался, что кто-то станет приставать к Джози Дженсен, когда она под его присмотром.

А затем они ушли, и не осталось никого, кроме меня. За историческим кладбищем Левана, казалось, хорошо следили. Оно было не очень большого, но достаточного, размера и постоянно расширялось, когда город рос и хоронил умерших. Оно было обращено на запад, возвышаясь над остальной частью долины у подножия Так-Аувэй Хил, и выходило на сельскохозяйственный район и пастбище. С того места, где я стоял, можно было увидеть старую автостраду — длинная серебряного цвета полоса пересекала поля настолько далеко, насколько позволяли разглядеть глаза. Вид давал ощущение спокойствия и безмятежности, и мне нравилось то, что прах Джи покоился именно в таком месте.

Я шел вдоль рядов надгробных плит, минуя маму Джози, пока не достиг длинной линии Райтов, по меньшей мере, четырех поколений из них. На мгновение я остановился возле надгробия Джиджи, в благоговении приложив руку на выгравированное имя, но затем двинулся дальше на поиски причины, по которой я сюда пришел. Новые плиты, старые плиты, плиты с глянцевой поверхностью и с матовой. Цветы, венки и свечи украшали множество могил. Я недоумевал, для чего люди это делали. Их умершим близким не нужно было это фуфло. Но, как и все остальное, это больше касалось живых. Живым было необходимо доказать себе и другим, что они не забыли. И в маленьком городе, как этот, всегда существовало своеобразное состязание, проходящее на кладбище. Это был их образ мышления: я люблю сильнее других, я страдаю больше других, и поэтому я буду устраивать показуху каждый раз, когда прихожу сюда, чтобы все это знали и жалели меня. Я понимал, что был циником. Однозначно, я был сволочью. Но такое поведение людей мне не особо нравилось, и уж точно я не считал, что мертвые нуждались в этом.

Я обнаружил длинный ряд могил Шепардов и почти засмеялся над именем одного из них. Варлок Шепард (прим. пер. от англ. warlock — чернокнижник, ведьмак, злой колдун.). Ну и имечко. Варлок Райт — может, следовало мне дать такое имя. Раньше меня называли колдуном. Я изучал надгробия и осознал, что там было захоронено пять поколений предков Шепардов, их жены покоились рядом с ними. Я нашел первую Джорджию Шепард и вспомнил тот день, когда дразнил Джорджию по поводу ее имени. Джорджи-Порджи. А затем — еще одно поколение, хотя было пропущено то, что должно было следовать перед ним. Надгробная плита около двух футов в длину и двух футов в ширину, простая и ухоженная, стояла в самом конце ряда. С каждой стороны было по пустому участку травы, будто бы предназначенному для тех, кто последует дальше.

Илай Мартин Шепард. Родился 27 июля 2007, умер 25 октября 2011. Это все, что было написано.

На плите была выгравирована лошадь. Лошадь, которая выглядела так, будто ее задняя часть покрыта пестрыми пятнами. Пегая. Возле надгробного камня в ярко-желтой вазе стоял пышный букет полевых цветов. В моей голове пронеслось воспоминание Илая о том, как женщина поет песню: «Ты мое солнце…», и я поймал себя на том, что произнес эти слова вслух. Упоминания имени Джорджии не было на этом надгробии, но я точно знал, испытывая тошноту и шок, что она была матерью Илая.