Закон Моисея

Хармон Эми

Баффи Лукас была деловитым ассистентом врача-психиатра, которой следовало бы выступать на Бродвее. Она пела, пока работала, и пела песни Ареты Франклин⁷ лучше самой Ареты Франклин. Она лишилась обоих родителей одного за другим в течение трех месяцев. Когда я спросил ее, отдала ли мама ей лоскутное одеяло, сделанное из ее концертных футболок, она остановилась на середине песни, а затем звонко расцеловала и взяла с меня обещание ничего не утаивать от нее.

Люди приходили и приходили, и они приносили подарки. Бумагу и восковые карандаши, акварель и цветные мелки, и спустя

пару месяцев моего пребывания доктор Джун принесла мне письмо от Джорджии. Я чем-то угодил доктору Джун, и полагал, что таким образом она пыталась вознаградить меня. Я не намеревался ей угождать. Доктор Джун мне не особо нравилась. Она увидела рисунок Джиджи. Я намеревался спрятать его, но так и не смог заставить себя убрать от посторонних глаз. Это был набросок мелком. Простой и прекрасный, такой же, какой всегда была Джи. На рисунке она склонялась над ребенком, хотя я убеждал себя в том, что этим ребенком был не я. Джун пристально разглядывала его, а затем подняла на меня глаза.

— Красиво. Трогательно. Расскажи мне о нем.

Я потряс головой.

— Нет.

— Хорошо. Я расскажу о том, что вижу, — произнесла доктор Джун.

Я безразлично пожал плечами.

— Я вижу ребенка и женщину, которые очень сильно любят друг друга.

Я снова пожал плечами.

— Это ты?

— А разве похож на меня?

Она перевела взгляд на набросок, а затем снова на меня.

— Похоже на ребенка. Когда-то ты был ребенком.

Я не ответил, и она продолжила.

— Это твоя бабушка? — спросила она.

— Полагаю, что такое возможно, — признал я.

— Ты любил ее?

— Я никого не люблю.

— Ты скучаешь по ней?

Я вздохнул и задал свой собственный вопрос:

— А вы скучаете по своей сестре?

— Да, конечно, — она кивнула, отвечая мне. — И я думаю, что ты скучаешь по своей бабушке.

Я кивнул.

— Ладно. Я скучаю по своей бабушке.

— Это здравое рассуждение, Моисей.

— Отлично.

Зашибись. Я излечился. Аллилуйя.

— Она единственная, по кому ты скучаешь?

Я хранил молчание, неуверенный, к чему она ведет.

— Она продолжает приходить.

Я ждал.

— Джорджия. Каждую неделю. Она приезжает. И ты не хочешь увидеться с ней?

— Нет.

Неожиданно я почувствовал себя дурно.

— Ты можешь сказать мне, почему?

— Джорджия думает, что любит меня.

Я вздрогнул от этого признания, и глаза доктора Джун слегка расширились. Я дал ей немного пищи для размышлений, всего лишь ложку из блюда под названием «душа», и у нее потекли слюнки.

— Но ты не любишь ее? — произнесла она, пытаясь не подавиться собственной слюной.

— Я никого не люблю, — незамедлительно ответил я.

Разве я уже не говорил об этом? Я сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Меня радовало, и в тоже время беспокоило, что Джорджия была настолько упорной. И меня беспокоило, что мне это было приятно. Меня беспокоило, что мой пульс ускорялся, а ладони становились влажными. Меня беспокоило, что при упоминании ее имени, перед глазами тут же мелькало целое буйство красок, напоминающее о калейдоскопе поцелуев с Джорджией, навсегда оставшихся в моей памяти.

— Понимаю. И почему? — спросила доктор Джун.

— Просто не люблю и все. Думаю, я не в своем уме.

Чокнутый.

Она

кивнула, почти соглашаясь со мной.

— Как думаешь, смог бы ты полюбить кого-нибудь однажды?

— Я этого не планирую.

Она снова кивнула и настойчиво продолжила еще какое-то время, но, в конце концов, ее время вышло. Она получила только одну ту ложку, и это меня радует.

— На сегодня достаточно, — произнесла она, быстро поднимаясь с папкой в руках.

Она вытащила конверт из файла и аккуратно положила его на стол передо мной.

— Она хотела, чтобы я передала это тебе. Джорджия. Я сказала ей, что не стану этого делать. Я сказала, что если бы ты хотел связаться с ней, то так бы и поступил. Думаю, ее это задело. Но ведь это правда. Не так ли?

Я почувствовал вспышку гнева, что Джун вела себя грубо по отношению к Джорджии, и снова беспокойство, что мне было до этого дело.

— Но я решила отдать его тебе, и позволить самому выбрать, хочешь ли ты прочитать его или нет, — она пожала плечом. — Решать тебе.

Сеанс с доктором Джун давно закончился, а я еще долгое время пристально смотрел на то письмо. Я был уверен в том, что именно этого она и ждала. Она думала, что я сдамся и прочту его, и я тоже был в этом уверен. Но она не понимала моих законов.

Я бросил письмо в мусорное ведро и собрал рисунки, которые просматривала доктор Джун. Сверху был один из набросков Джи, и изображение сплетенных фигур заставило меня остановиться. Я достал письмо Джорджии из ведра, аккуратно распечатал его, и вытащил одну единственную страницу с текстом, написанным от руки, не позволяя себе сосредотачиваться на извилистых буквах и «Д», первой букве ее имени, в самом низу. Затем я заботливо свернул рисунок с изображением Джи, так же заботливо, как на наброске Джи склоняется над ребенком. Над ребенком, которым не был я, по крайней мере, больше нет.

Этим ребенком теперь могла бы быть Джорджия, а Джи могла бы приглядывать за ней. Затем я взял этот набросок и засунул в конверт. Я написал адрес Джорджии на другой стороне, и когда тем вечером Чэз принес мне ужин, я попросил его удостовериться, чтобы конверт был отправлен.

Я сунул письмо Джорджии под матрас, где не смог бы видеть его, где не смог бы ощущать его присутствие, и мне не пришлось бы признавать его существование.

Джорджия  

Его имя не стояло в левом углу, но на конверте было указано «Монтлейк», и слова, написанные на обратной стороне, были выведены его рукой. Джорджии Шепард, почтовый ящик номер пять, Леван, Юта, 84639. У нас с Моисеем была дискуссия по поводу Левана и номеров почтовых ящиков, и, по-видимому, Моисей не забыл об этом. Единственное, для чего в домах Левана имели почтовые ящики, это газета «Дейли Геральд», на которую было подписано большинство жителей, воскресные комиксы и купоны. «Дейли Геральд» доставлялась разносчиками газет, ходившими по домам. Фактическая почта доставлялась в маленькое почтовое отделение из кирпича, расположенное на главной улице, и распределялась по витиевато украшенным, запирающимся на ключ ящикам. Моя семья имела один из первых номеров, потому что унаследовала свой почтовый ящик по линии Шепардов.