Закон меча
Шрифт:
Хлестануло знатно из обеих ран, но Илью это не остановило. Он продолжал мять и давить мою ногу, из которой текла кровавая жижа нездорового гнойного оттенка. И я, на одноглазом аспиде видавший такие средневековые методы лечения, реально орал, мечтая снова вырубиться, потому что это было… нет, не больно. Это был экстремальный пушистый енот, который, по ходу, ко мне пришел в виде былинного амбала с руками, похожими на ковши экскаватора.
Наконец вместо гнойной жижи из ноги начала сочиться нормальная кровь, и Илья отпустил мою конечность.
Я, мокрый, как вытащенная из воды
Оказалось, рано радовался.
Алена ловко полоснула ножом по обеим ранам, расширив их, после чего в руках у нее появилась деревянная тарелка, на которой лежали камешки, светящиеся небесной лазурью.
– Хорошие ты живицы принес, свежие, – одобрительно заметил Илья. – Должно помочь.
После чего взял с тарелки несколько кристаллов шамирита… и принялся деловито засовывать их прямо в открытые раны.
Орать я уже не мог – голос сел от предыдущих воплей, потому я только хрипел, чувствуя, как изнутри рвут мое мясо острые края кристаллов. А Илья не останавливался, просовывая их поглубже толстыми пальцами, до тех пор, пока тарелка не опустела.
– Вот теперь и перевязать можно, – сказал богатырь, вытирая окровавленные руки об поданное Аленой расшитое полотенце. – Если до утра не помрешь, то жить будешь.
И ушел.
И я ушел следом за ним.
В небытие, вновь накрывшее меня черным покрывалом.
Очнулся я от ощущения, что рядом кто-то есть.
Бывает такое в лесу у костра: вроде нормально все, ан нет, чуйка заставляет озираться, положив руку на цевье автомата. Ибо точно знаешь: кто-то смотрит на тебя из темноты. Неприятное ощущение беспомощности. Тебя видят, вот он, весь ты на фоне костра, а ты – нет. Что хочешь с тобой делай, так как в девяноста пяти процентах случаев ничего ты в ответ предпринять не сможешь…
Я шевельнулся, шаря рукой в темноте, чтобы найти оружие, и ругая себя, что заснул, не намотав автоматный ремень на руку, но тут кольнуло в ноге выше колена – и я вспомнил все. А вспомнив, осознал, что лежу под одеялом, пованивающим овечьей шерстью, голова на подушке, смахивающей на небольшой мешок, набитый соломой. Подо мной что-то мягкое, типа матраца, стало быть, позаботились. Интересно, как о раненом или как об умирающем? Судя по той гадости, что текла из моей ноги, скорее второе, чем первое.
Но, судя по запахам шерсти, соломы и горелого масла, вроде я пока еще не в Краю вечной войны, то есть кони не двинул. Уже неплохо. Теперь надо бы понять, насколько неплохо все остальное. Или же, наоборот, хреново до невозможности.
Заранее сцепив зубы и сморщив морду в урюк, чтобы не заорать, я пошевелил раненой ногой…
Хммм, зря кривлялся. Неприятное ощущение, конечно, в месте сквозной раны, но в целом терпимо.
И что самое интересное, тело переполняла дурная энергия. Очень хотелось встать и сломать что-нибудь, поддающееся ломке, или поколотить во что-то кулаками. В идеале подошел бы боксерский мешок, на худой конец можно, например, табуретку изувечить, ножки ей отхреначить, чтоб прям с хрустом. Дурное, конечно, желание, но что делать, если колбасит на движуху не по-детски? Боксерский мешок я тут вряд ли
Скрипнула дверь, в темноте заколыхались, приближаясь, три огонька. И над ними – женское лицо, в полумраке и при свете язычков пламени показавшееся мне нереально красивым.
– Очнулся? – негромко спросила Алена. – Я тут, в соседней клети спала. Слышу – ворочаешься. Мож, надо чего?
– Табуретку, – сказал я и тут же мысленно обматерил себя – что несу? Шутник, мля.
– Чего? – не поняла девушка. – Мож, корыто для ночной надобности? Сейчас принесу.
– Погоди, не все так плохо, – сказал я. – Лучше расскажи, что там произошло возле стены. А то я отрубился около ворот и пропустил все самое интересное.
– Конь у тебя хороший, умный, – улыбнулась Алена, и ее улыбка показалась мне самым красивым зрелищем, что я видел в своей жизни. – Дружинники дали залп, сняли ближайших к тебе печенегов, а Илья с Добрыней распахнули ворота, хотя были те, кто их отговаривал. А после, когда конь твой в крепость влетел, захлопнули створки перед носом толпы разъяренных степняков, которых лучники со стен еще положили немало. Гора трупов еще вечером была перед воротами, только к ночи их растащили. Печенеги же поорали еще под стенами, а потом сняли осаду и ушли.
– Хорошо, – кивнул я.
– Хорошо – это как ты бился один со всей ордой, я с башни видела, – улыбнулась девушка. – И люди видели. Если бы не ты, сейчас от заставы одни б головешки остались. Илья, Добрыня и дружинники, конечно, сильные богатыри, но что сделают три десятка человек против целой орды? Варяжко на этот раз всех привел, кого смог собрать. Три хана печенежских ему своих лучших богатуров дали и по тьме воинов в придачу. И если б не ты…
– Что с Варягом? – перебил я девушку.
– В подполе сидит, связанный, – отозвалась Алена. – Утром богатыри решать будут, что с ним делать.
– Ясно, – кивнул я.
И вдруг понял, что ломать табуретки, конечно, полезное занятие, но на самом деле хочу я не этого.
– Ты лучше скажи, как ты? – с беспокойством в голосе проговорила Алена, подходя ближе. – Рана не болит? Мож, нужно чего?
– Нужно, – сказал я. – Очень нужно. Ты даже не представляешь как.
Она пахла козьим молоком, целебными травами и еще чем-то теплым, манящим, умопомрачительным настолько, что, когда она приблизилась, воткнув ночник с тремя лучинами в стену рядом с моим лежбищем, я просто сгреб ее в охапку, повалил и принялся целовать, упиваясь запахом молодого тела, как умирающий от жажды путник, который вдруг нашел в пустыне родник.
Она не сопротивлялась. Наоборот, помогала стянуть с себя платье, которое, оказывается, снималось довольно просто. А мне и снимать ничего не надо было, меня в чем мать родила под овечье одеяло определили…
Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. У меня всякие женщины были – нежные и ласковые, с которыми забываешь обо всем, купаясь в море наслаждения, или наоборот – горячие и страстные, любовь с которыми как битва, где каждый стремится доказать партнеру, что он сильнее, и это противоборство заводит до полного сноса крыши…