Закодированный
Шрифт:
Настя устала и сослалась на необходимость работать, в подъезде Прядвин ни с того ни с сего полез на молодого человека, ухватил за ворот, молодой человек обрадовался, несколько раз умело ударил Прядвина под дых, Прядвин упал, молодой человек вернулся к Насте, трубя победу и надеясь, но она, давно утратившая представление о себе как о товаре, равнодушна была к любой назначенной за себя цене – вплоть до пролитой крови. Как тут быть рыцарем?
После этого Прядвин обнаружил себя в сумерках возле дома, где жил старый его недруг Михаил (и, кстати, соперник его по Насте,
Заснул.
В полночь его стали выгонять, кто-то спрашивал, как он вообще.
Как он здесь оказался, кто он такой, спящий Михаил не мог проснуться и дать объяснений, сам Прядвин от похмельной слабости не шевелил языком. Но все же хватило сил, уже в прихожей, у двери пролепетал: «Братцы, помру… Выпить!» И – налили, причем щедро, большую рюмищу водки, и опять Прядвин пошел не домой, опять туда, куда не хотел, куда не следовало идти.
Одинокая женщина Наташа не умна, не горда и не красива, но она его приветила, постелила постель, слушая его слова о полной свободе духа, дала ему какого-то лечебного настоя на спирту. Прядвин заснул. Кажется, просил снять с него носки.
Встал рано, дрожа. Наташа была настороже, открыла глаза, улыбнулась.
– Я сейчас, – сказал Прядвин.
В ванной, сполоснув лицо, шарил на полках, обнаружил какой-то лосьон с искомым запахом, за неимением другой емкости ополоснул мыльницу, налил в нее лосьона и выпил.
Полегчало.
При уходе тихо прикрыл дверь.
Дома поставил любимую пластинку: средневековая лютневая музыка, слушал, смотрел на чуждое искусству и вдохновению серое здание управления внутренних дел и плакал.
Нет, правда, кажется, заснул вечером одного дня, а проснулся утром через день, то есть через сутки плюс ночь.
Но было вроде два или три часа бодрствования. Потому что когда же заходил к соседке Нинке? А ведь он заходил, пил с ней и с каким-то квадратным мужиком, признался ему, что сидел по мокрому делу и скоро сядет опять.
Утром – через звонок соседям, а в комнату Прядвина дверь открыта – явилась вдруг бывшая жена. Что-то говорила.
Прядвин видел себя ее глазами: мужик в юношеских джинсишках, нечесаный и небритый, валяется на грязной постели, бормочет, что вот, мол, заболел гриппом, задает отеческий вопрос: как там дочь? Хорошо учится? (Подразумевается: при мне училась хорошо, а теперь, насколько я знаю, сильно снизила успеваемость. Почему бы это,
Что-то ответила с раздражением.
Прядвин:
– Я вас звал? Я звал вас? Ась?
– Пьяная рожа! Повторяю: за Галину нужно срочно платить в музыкальную школу.
– Мучаешь ребенка. У нее нет способностей. Как и у тебя.
– Ты негодяй. Ясно тебе?
– Давно уж ясно. Еще бы. Говори человеку каждый день, что он свинья, он будет свиньей.
– Ты и без моих слов стал. Ладно. Желаю тебе сдохнуть.
– Взаймы не дашь?
– Ну, ты!…
Ушла…
А может, и не приходила?
И вдруг – как подарок, неожиданное счастье, луч света в темном царстве, немного солнца в холодной воде – бывший сокурсник Васенька.
– Васенька?! По делу?
– В парикмахерскую заходил, которая под вами. Моей Любани нет. Вспомнил про тебя. Зашел.
– Свою парикмахершу имеешь?
– А то!
Васенька оглядел логовище Прядвина и самого Прядвина.
– Да, брат…
– Чего? Не ндравицца? А ты вот что: дай взаймы. Чем больше, тем лучше. Когда отдам – не знаю.
Сказал нагло, просто, грубо. Игра, жест. Но и Васеньке-артисту захотелось жеста: извлек денежки, кинул не считая на стол:
– Отдашь, когда сможешь.
Даже ерничать расхотелось.
– Васенька! Человек! Выпьем?
– Нет. Дела. И ушел.
Или – не было его?
Тогда откуда деньги?
Лютневая музыка.
Из окон управления внутренних дел за ним явно следят. Вон, вон в окне кто-то торопливо мелькнул!
Да и как не следить, ведь именно Прядвин возглавляет тайное движение за истинную свободу духа (в отличие от свободы официальной), именно к нему, временно поселившемуся в провинции, сходятся все нити заговора. Шторы бы задернуть, но штор – нет!
Сесть так, чтобы не было видно.
Черта с два! Ему специально подыскали такую комнату, где нет ни одного непросматриваемого уголка! А на полу? И здесь видно – через отражение на зеркальной дверце шкафа! Отодвинуть шкаф!
Не поддается!
Разбить зеркало!
Вот теперь полная невидимость – вот здесь, в углу, у двери…
Но они, однако, могут прийти за ним!
С минуты на минуту!
Скрыться.
Улица, враждебные толпы.
Лицо в воротник, чтобы не узнали.
Тот, в матерчатой кепчонке, рассеянный – филер! Шпик. Топтун. Хвост. Вихри враждебные веют над нами. Товарищ Петров, проводите Владимира Ильича задами. Сбор в восемь, пароль: «Ножи, вилки точим, за бесплатно дрочим!»
Отделаться от хвоста.
Казачий разъезд проскакал.
Жандарм стоит у тумбы. На тумбе: «Бенефисъ актрисы г-жи Пируэтовой, полубенефисъ г-на Ямбольскаго».
Остановиться, косым взглядом: где шпик?
Вот он!
В переулок.
Дворами.
Свернуть.
Шпика не видно. Отстал! («Ваше благородие, никакой возможности не было, очень уж на ногу ловки-с!» «Ловки-с?» – хрясь по зубам!)
Ах ты пропасть, ушел от шпика – так фараоны тут как тут!
– Куда спешишь, дядя?