Закодированный
Шрифт:
Когда мы подъехали, Мэрилин сказала:
– А-а…
– Что, была уже здесь?
– Приходилось. Давно. Один раз.
– Тогда бери ключ и иди до хаты.
Я отогнал машину на платную стоянку неподалеку – и сам пошел до хаты. Шел медленно, лениво, интерес, вспыхнувший было там, в клоповнике, быстро пропал. Я, впрочем, доволен был своим равнодушием.
Мэрилин вела себя хозяйкой: достала из холодильника водку и закуску, из бара какой-то ликер, сервировала все это на столике меж двумя низкими креслами. Она даже успела застелить постель: в шкафу
Мэрилин уже и в тапочках была, по-домашнему, и халат нацепила (их несколько висело в ванной), а под халатом наверняка уже ничего не было.
– Ты только Сороке не говори, – сказала она.
Сороку я знал ровно столько, сколько неведомого погибшего Стрючка, – и с легким сердцем пообещал.
– Я ведь секс не люблю и с кем попало не лягу, – продолжала Мэрилин. – Я эротику люблю и люблю тех, кто мне нравится. А мне мало кто нравится. Ты – нравишься. Ты на американца похож. Ковбой.
– Ты была в Америке?
– Щас прям. Но кино же. Я этих фильмов пересмотрела…
– Знаешь что? Ты уже устала от этого, у тебя печень болит. Убери-ка все, кроме еды, покушай как следует да отоспись за все свои бессонные ночи.
– А ты?
– А я поеду домой. Меня жена ждет.
– Не поняла. Прости уж дуру – не поняла.
Мне стало жаль ее. Я сказал:
– Ты тут ни при чем. Просто я чувствую, что не рассчитал силы. Я две недели работаю как проклятый и почти не сплю. Я не смогу ничего. Извини.
Никто другой из мелких гордецов (а почти все мужчины – мелкие гордецы) на моем месте не стал бы придумывать такую позорную отговорку. Но я не мелкий гордец. И я без дураков хотел домой, к Нине, к жене. Причем чувствовал влечение к ней большее, чем обычно.
– Какого же черта… – начала Мэрилин, но тут же себя остановила. Как ни малоразвита она, а по-женски умна и понимает: задевать мужскую честь попреками относительно слабости – опасно. А вот поднять боевой дух, помочь реабилитироваться – дело чести, святой долг каждой настоящей женщины.
И она усадила меня в кресло, скинула с себя халат и начала поднимать мой боевой дух. Приникнув к чреслам моим.
Я изнутри себя наблюдал за собой – внутренним же. Да, вожделею, пожалуй, но нехотя – и вполне способен держать себя в руках. Пусть она там себе копошится, вздыхает, хлопочет, все это напрасно.
– А вот и врешь, вот и врешь, – шептала Мэрилин, эротически трудясь. – Ты такой мужик! Вот ты какой мужик! Это просто ужас, какой ты мужик! Сроду у меня не было такого мужика!
И шепот глупый, и слова-то глупые, но вдруг вякнул во мне нечленораздельно холодный наблюдатель – как король, обнаруживший себя голым, и исчез, и уже не я, а кто-то другой идет по комнате, крепко переступая ногами, несет добычу, швыряет на постель – и набрасывается.
Даже и в этой ситуации, ничего
…Я уже одевался, а она все липла, все лезла ко мне.
– Когда в следующий раз?
– Не знаю.
– Хочешь, брошу Сороку? Он пикнуть против тебя не сможет, я обеспечу. Сережа! Сережа! Сережа!
– Ну?
– Я тебя люблю. Я давно уже люблю, а сегодня совсем. Ты такой…
– Знаю, – сказал я. – Завтра заеду, заберу ключ от квартиры.
– Почему ты не останешься?
– Не твое дело.
– Ты врешь! Ты нарочно грубишь! Ты меня уже любишь, но боишься своей любви! – воскликнула Мэрилин, выпучивая глаза, что, наверное, означало у нее пароксизм страстного гнева (и она чувствовала себя несчастно-прекрасной в эту минуту).
Я расхохотался и ушел. Признаюсь себе: хохот был натужный.
Вернулся я домой не так уж поздно, случалось и позднее, но на этот раз подумал: почему она не спросит, откуда я? чем занимался? что за странный запах примешивается к запаху моего одеколона?
Не спросила – не заметила? Не хочет замечать? Или ей просто все равно? Или у нее настолько широкие понятия о свободе, что она даже допускает временное увлечение супруга? Значит – и себе может разрешить?
Что-то рухнуло.
Что-то сломалось во мне.
Я выпил стакан водки, сел возле нее (она лежала с книгой), сжал ее руку. Она не могла перевернуть страницу и, значит, не могла читать дальше. Но – молчала.
И так я просидел очень долго.
И лишь когда я отпустил ее руку, она спросила:
– Что-то случилось?
– Пустяки. Уже прошло.
Но ничего не прошло – и пройти уже не могло.
Я опять почувствовал в себе какую-то болезненность – как в пору поисков той, которую… – и так далее. Я все-таки убью тебя, моя любимая, звучало во мне навязчиво, как мотив услышанной с утра песенки. Я убью тебя, будь только повод, только повод.
Дня через два вечером, по предварительному сговору, заехал Стасик Морошко: потолковать. Толковать-то он толковал, но пялил глаза на Нину абсолютно беззастенчиво, ее это раздосадовало, и она ушла в спальню читать.
Я рассердился. Я пошел к ней. Я сказал:
– Понимаю, он тебе неприятен, но правила хорошего тона все-таки существуют. Ты хозяйка дома – и будь ею. Ко мне пришел мой товарищ. Если бы к тебе пришла подруга, я бы не стал ее игнорировать, хотя бы из вежливости.
– Разве он тебе товарищ?
Я промолчал.
– Ты просишь опять присоединиться к вам, я правильно поняла?
– Почему ты говоришь со мной таким тоном? Стасик – дерьмо, но я-то что тебе сделал? Ты сейчас глядишь на меня просто с ненавистью! Ты меня ненавидишь? За что? Ты меня боишься? Почему? Если ненавидишь, если боишься – почему не уйдешь? Ты такая добрая? Ты слишком хорошо помнишь те истории, которые я тебе рассказывал, – как меня красиво бросали? И не хочешь поступить так же? Не беспокойся, я привык. Я только понять хочу, за что ты меня ненавидишь?