Заклинатель

Эванс Николас

Тяжелое испытание ожидало его в первый же вечер. Когда Том, как обычно, привез Грейс домой, Энни поджидала их на крыльце. Том помахал ей и уже собирался отъехать, но Энни, пропустив Грейс в дом, направилась к машине.

– Дайана сказала, что они на следующей неделе летят в Лос-Анджелес.

– Да. Но это большой секрет.

– А вы – в Вайоминг?

– Тоже верно. Давно уже обещал другу помочь объездить двух молодых коней.

Энни кивнула, в воцарившемся молчании было слышно только рокотание мотора. Оба смущенно улыбались, и Том понял: Энни тоже полна

сомнений относительно их новых отношений. Он изо всех сил старался не выдать своих истинных чувств, чтобы еще больше не осложнять ей жизнь. Она, наверное, уже сожалела о случившемся. Может, и он когда-нибудь пожалеет. Дверь домика хлопнула, и Энни обернулась.

– Мам? Можно позвонить папе?

– Конечно.

Грейс скрылась в доме. Когда Энни снова повернулась к нему, Том понял по ее глазам, что она хочет что-то сказать. Он так боялся услышать слова сожаления о случившемся, что поспешил заговорить первым.

– Я слышал, приезжает ваш муж?

– Да.

– Грейс только об этом и говорит.

Энни кивнула:

– Она очень скучает по отцу.

– Еще бы… Попробуем до его приезда привести в форму старину Пилигрима. Хорошо бы ваш муж увидел снова на нем свою девочку.

– Вы не шутите?

– А что тут такого? На этой неделе мы добились больших успехов, и, если дело пойдет так же хорошо, я сам первый прокачусь на нем. Если не случится ничего неожиданного, Грейс сможет устроить отцу приятный сюрприз.

– И мы сможем забрать его домой?

– Ну да.

– Том…

– Как вы понимаете, мы будем только рады, если вы задержитесь. То, что мы ненадолго отъедем, – не повод, чтобы вы тоже уезжали.

– Спасибо, – Энни через силу улыбнулась.

– Все равно вам, чтобы упаковать ваши компьютеры, факсы и прочие штучки, потребуется неделя, а то и две.

Энни засмеялась, а Том отвел глаза в сторону, боясь, что лицо выдаст ту острую боль, которая всякий раз возникала в груди при мысли о ее отъезде. Улыбнувшись и пожелав ей доброй ночи, он уехал.

Теперь каждое утро Том верхом на Римроке подолгу работал с Пилигримом, заставляя того бегать кругами по манежу, переходить по команде с шага на бег и обратно – без всякой нервозности, плавно – как, в чем Том не сомневался, конь в прошлом умел. Он следил, чтобы задние ноги коня двигались в одном ритме с передними, не сбиваясь. Днем Том работал с Пилигримом один, без Римрока, приучая того к уздечке. Он водил Пилигрима по манежу кругами, держась на близком расстоянии от него, то и дело поворачивая и добиваясь полного послушания.

Иногда Пилигрим вдруг взбрыкивал и отступал, желая спастись бегством, но Том и тогда бежал рядом с ним, и конь постепенно привыкал к мысли, что человек всегда будет рядом – от него не убежать, – и может, не стоит сопротивляться. Может, повиноваться человеку совсем не плохо? В такие минуты смирения Пилигрим прерывал свой бег, и они оба некоторое время стояли, обливаясь потом, – стояли так близко, что пот коня и пот человека смешивались, и старались отдышаться, как два боксера в перерыве между раундами.

Было видно, что Пилигрим озадачен такой неожиданно

сильной нагрузкой. Ведь Том не мог объяснить коню, что он должен прийти в норму к определенному сроку. Впрочем, Том и сам не очень понимал, зачем он устроил такую гонку, – ведь в случае успеха он терял то, что стало ему дороже жизни. Однако Пилигрим понемногу втянулся в новый ритм и даже вошел во вкус.

И вот сегодня Том наконец решил оседлать его.

Пилигрим внимательно следил, как человек закрыл ворота и, неся с собой уздечку и седло, вышел на середину манежа.

– Ты правильно все понял, старина. Именно эти вещи у меня в руках. Но не верь мне на слово, пойди и сам все проверь.

Том положил седло на землю и отошел в сторону. Пилигрим отвел глаза, делая вид, что его совсем не интересует этот новый предмет. Но долго бороться с любопытством он не смог: взгляд его, против воли, вернулся к седлу, а потом и сам он осторожно двинулся к этой почти забытой вещи из прошлого.

Том следил за конем, не двигаясь с места. Тот остановился примерно в ярде от седла и смешно вытянул нос, принюхиваясь.

– Ну, чего боишься? Тебя никто не укусит.

Пилигрим недобро посмотрел на Тома и тут же снова перевел взгляд на седло. На коне была та двуцветная уздечка, которую Том связал из веревки. Пару раз взрыв копытом землю, Пилигрим сделал еще несколько шагов и остановился рядом с седлом, вытягивая вперед ноздри. Том неторопливо снял с плеча старую уздечку и стал перебирать ее в руках. Пилигрим, услышав позвякивание, поднял голову и насторожился.

– Не прикидывайся удивленным, парень; ты видел ее дома сотни раз.

Том выжидал. Трудно было поверить, что перед ним то же самое животное, которое он увидел в загаженном нью-йоркском стойле, – озлобленное, отрезанное от всего мира, потерявшее все ориентиры и веру в людей и себя. Теперь шерсть коня блестела, глаза были ясные и чистые, а полностью заживший нос приобрел новое, благородное очертание – словно нос римлянина, хранивший следы былых сражений. Впервые на памяти Тома безнадежно больной конь полностью вернул себе былую форму. Да что конь, такое и со всякими другими тварями редко когда случается.

Пилигрим подошел к нему – Том знал, что обязательно подойдет, – и произвел тот же ритуал обнюхивания – на этот раз уздечки. И когда Том снял веревочную уздечку и надел прежнюю, Пилигрим даже ухом не повел. Разве только мышцы слегка напряглись и задрожали, но Том погладил его по шее и по спине, куда надо было приладить седло, и Пилигрим не отступил и даже не дернул головой, ощутив в пасти удила. Доверие, завоеванное Томом, – пусть и хрупкое – пока сохранялось.

Держа Пилигрима за узду, Том сделал с ним несколько кругов вокруг седла, а потом, словно невзначай, остановился. Непринужденно – так, чтобы Пилигрим видел каждое его движение, – Том поднял с земли седло и опустил на спину коня, не переставая поглаживать его свободной рукой, а когда обе стали заняты, ободрять ласковыми словами. Незаметным движением Том закрепил подпругу и снова стал водить коня по кругу, чтобы тот привык к новым ощущениям.