Заклинатель

Эванс Николас

Все было одним целым, и самое лучшее, что мог сделать мужчина, это не прятать свое чувство, подчиниться велениям своего сердца…

…Энни выключила внизу свет и, поднявшись наверх, увидела, что дверь в комнату Грейс закрыта и, судя по тому, что свет изнутри не пробивается, – там темно. Энни пошла в свою комнату и зажгла свет, продолжая стоять на пороге, – ведь переступить его означало принять решение. Может ли она вот так спокойно уйти? Тогда еще один пласт непонимания разделит ее и дочь – а их накопилось уже много, словно действовали законы некоей непостижимой психологической

геологии. Нет, этого допустить нельзя.

Скрипнув дверью, Энни вошла в комнату дочери, а за ней скользнул и луч света из коридора.

– Грейс?

– Что? – Дочь не двигалась.

– Может, поговорим?

– Я хочу спать.

– Я тоже, но мне кажется, нам лучше объясниться.

– Что ты имеешь в виду?

Энни подошла к постели дочери и села. Протез Грейс стоял у стены рядом со столом. Дочь, театрально вздохнув, легла на спину и уставилась в потолок. Энни глубоко вздохнула. Только не испорть все, приказала она себе. Говори спокойнее, без обиды и как можно доброжелательней.

– Значит, ты снова ездишь верхом?

– Пытаюсь.

– Ну и как?

– Нормально. – Пожав плечиками, Грейс по-прежнему смотрела в потолок, изображая на лице скуку.

– Это замечательно.

– Правда?

– А разве нет?

– Не знаю. Тебе виднее.

Энни чувствовала, как сильно бьется у нее сердце, и только повторяла: спокойнее, делай вид, что не замечаешь ехидных выпадов. Но, не удержавшись, выпалила:

– И ты мне ничего не расскажешь?

Грейс бросила на нее взгляд, исполненный такой ненависти и боли, что у Энни перехватило дыхание.

– А почему я должна тебе рассказывать?

– Грейс…

– Правда, почему? А? Тебя это разве волнует? Ты просто хочешь все контролировать, чтобы все делалось по твоей указке! Разве не так?

– О Грейс… – Внезапно Энни почувствовала, что не может больше находиться в полутьме, и потянулась к лампе на тумбочке, но Грейс опередила ее.

– Не надо!.. Я не хочу света!

Она с силой оттолкнула руку Энни, и керамическая лампа с грохотом полетела на пол – основание ее раскололось на три куска.

– Ты только притворяешься, что любишь меня, а на самом деле думаешь только о себе и о том, какое впечатление производишь на людей. Главное для тебя – твоя работа и твои знаменитые друзья.

Грейс приподнялась на локтях в постели, еле сдерживая слезы, которые могли бы сбить впечатление от ее гневных слов.

– Ты же сама говорила, что не хочешь, чтобы я когда-нибудь снова садилась на лошадь, так зачем же мне тебе рассказывать? Я что, обязана? Ненавижу тебя!

Энни пыталась успокоить дочь, но та оттолкнула ее.

– Убирайся! Оставь меня в покое! Убирайся прочь!

Энни поднялась, ее качнуло в сторону – она даже испугалась, что может упасть. Почти ничего не видя, пошла на свет к двери. Она еще не знала, что будет делать дальше, – просто повиновалась чему-то, что было сильнее ее.

И уже стоя в дверях, Энни услышала, что Грейс что-то сказала. Она обернулась: Грейс снова лежала лицом к стене, плечи ее сотрясались от беззвучных рыданий.

– Что ты сказала?

Энни ждала ответа, но то ли

из-за своего состояния, то ли из-за самой Грейс, она и в этот раз не разобрала слов, однако что-то в интонации насторожило ее и она вернулась к постели дочери. Энни стояла совсем рядом, она могла коснуться Грейс, но не делала этого, боясь, что ее руку отбросят.

– Грейс? Я не расслышала, что ты сказала.

– Я сказала… У меня началось.

Эти слова заглушили новые рыдания, и Энни вначале ничего не поняла.

– Что началось?

– Ну, женские дела.

– Как, сегодня?

Грейс кивнула.

– Я поняла это еще внизу, а когда поднялась наверх, посмотрела: трусики были в крови. Я постирала их в ванной, но пятна до конца не отходят.

Энни положила руку на плечико дочери, и Грейс повернулась к ней лицом. Теперь в глазах ее не было гнева – только боль и печаль, и Энни, присев на постель, обняла дочь. Грейс прижалась к ней, и Энни чувствовала, как девочку сотрясают рыдания – словно они стали одним телом.

– Кому я такая нужна?

– Что, милая?

– Кому я такая нужна? Никому.

– О Грейс, ты не права…

– Почему? Что во мне хорошего?

– То, что ты – это ты. Ты – удивительная, прекрасная и сильная. И самый храбрый человек из тех, кого я знаю.

Они плакали, обняв друг друга. А потом Грейс сказала: те ужасные вещи, которые она наговорила ей, – неправда, а Энни заверила дочь, что она это знает, но какая-то доля правды тут есть, она сама часто была не права. Они сидели, положив головы друг другу на плечи, и слова их лились из самой души – те, которые они не осмеливались говорить даже самим себе.

– Все эти годы вы с отцом мечтали завести еще одного ребенка, так ведь? И я каждую ночь молилась, чтобы он появился. Даже не ради вас и не потому, что мне хотелось младшего брата или сестру. Мне просто не хотелось, чтобы я… не знаю, как сказать.

– А ты попробуй.

– Мне не хотелось быть особенной. Ведь я единственный ребенок и знаю, что вы ждете от меня чего-то необыкновенного, чего я не могу вам дать. Ведь я – всего лишь я. А теперь я вообще все испортила.

Энни еще сильнее прижала к себе дочь и, гладя ее по голове, сказала, что это не так. И подумала, что любовь – очень опасная вещь, и далеко не каждый умеет дарить ее… и далеко не каждый получает ее сполна.

Энни не знала, сколько они просидели так, но они долго еще не разжимали объятий – после того, как слезы высохли на их щеках.

В какой-то момент дыхание дочери стало ровным и спокойным, Энни смотрела, как ветерок колышет шторы на окнах, и незаметно тоже заснула – глубоким сном без сновидений, а за окном простиралась под ночным небом безбрежная пустынная земля.

11

Роберт смотрел из усеянного дождевыми каплями окна такси на рекламный щит, с которого ему последние десять минут зазывно махала красотка в ярко-розовом купальнике. Она призывала Роберта и еще несколько сотен таких же бедолаг-путешественников, застигнутых дождем, немедленно купить билет во Флориду, где они будут очень счастливы.