Заговор
Шрифт:
— Нота «до» естественна для левой руки, — буркнул Вотапек, сердито цепляя пальцами несколько волосиков, росших из уха. — Естественна. Почему у тебя она не выходит?
— Антон, у тебя своя утеха, — ответил Седжвик, который никак не мог выбраться из спирали, — а у меня своя. И твоя должна стать для тебя последней.
— Буду признателен, если ты не будешь указывать, что мне делать. — Вотапек залпом выпил водку и поставил рюмку на столик справа от себя. Потом откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и закрыл глаза. — Ты знаешь, что это неверно, — сказал он и принялся слегка покачиваться взад-вперед. — Я не могу позволить ему делать это. Просто не могу.
— Она
— Ты слышал, что я сказал?
— Да. Ты не можешь позволить ему делать это. Не думаю, чтобы у тебя было из чего выбирать. Она слишком опасна, пока эта баба, Трент, все еще в бегах. Даже на этой стадии. — Он стал играть с большим напором, желая поскорее покончить с пьесой. — Впрочем, мне до сих пор покоя не дает, как она ее разыскала…
— Как ты можешь так говорить? Она дитя. Так до конца и не поправилась. Ты же знаешь, что даже тогдаона мало что понимала. Как же могла сейчасчто-то понять? Это все Трент. Есть у нее способность…
— Нам обоим известно, что она способна сделать. — Седжвик опять запутался в пассажах и в сердцах прекратил играть. Все еще глядя на клавиши, добавил: — Мы оба вели себя глупо, и ты, и я. — Ни следа обычной бравады не было в этом признании. Медленно опустив крышку рояля, он поднял голову. — Впрочем, какая, в сущности, разница. Боюсь, Элисон не знает, во что ей теперь верить. Комуверить. В здравом уме или нет, но она располагает серьезной информацией, которая может сильно навредить. Мисс Трент наделила ее ответственностью и сделала помехой.
— Понимаю, — сказал Вотапек. — Тридцать лет назад мы сломали ей жизнь, а теперь попросту ее забираем. Только и всего. — Слова эти произнес человек, смирившийся с поражением. — Не этого ли мы и добивались всегда?
— Только для того, чтобы можно было построить что-то поистине значимое…
— О, Лэрри, перестань! — Вотапек встал. — Она часть нас, первопричина, по которой мы все это и затеяли. А теперь…
— Первопричина, по которой тывсе это затеял. — Тиг появился на ступенях, ведущих вниз, в гостиную. — Она потеряла право на наше доверие.
— Говорю тебе, она не знала…
— Не имеет значения, — перебил Тиг. — С этим делом следовало покончить давным-давно.
— Решительно и твердо! — Вотапек бешено затряс головой. — Так значит, мы говорим о себе самих, о детях, которые пожертвовали…
— «Чувствительность есть слабость», — снова перебил Тиг. — Сколько раз я слышал это от тебя? Что ж, пришло время осознать это как реальность, Антон, а не как некую отвлеченную теорию, которая служит педагогическим приемом у тебя в классе.
— Отлично, — ответил Вотапек. — Еще я знаю, что ей никто не поверит.
— Никто и не получит такой возможности, — отозвался Тиг. — Лэрри, постарайся объяснить это нашему совестливому коллеге.
Седжвик направился к бару, держа в руке стакан с содовой. Стараясь утешить, он произнес:
— Ты же знаешь, что он прав, Антон. Пока она была послушна и преданна, мы могли мириться с ней как с объектом ответственности. Нам были понятны твои чувства…
— Спасибо! — рявкнул Вотапек и, встав, пошел к окну. — Обоим вам спасибо большущее за вашу снисходительность!
— Антон, — продолжал Седжвик, — она знает,
— А теперь еще и наш друг из Вашингтона. — Усталый голос, пребывавший до этого момента в молчании, оборвал Седжвика. Старец, устроившийся в уголке, шевельнулся в кресле, тяготы минувшей недели глубокими морщинами избороздили его лицо. Он покачал головой, скорее вторя своим мыслям, нежели оценивая других. — Здесь, боюсь, ничего не поделаешь. Он не оставил нам выбора. — Старец кашлянул. — Надо же, какое эго. — В последнем слове прозвучало одно только разочарование. — Так и не смог довольствоваться ролью, какую играл. Постояннозамах на большее, постояннопредугадывания да предвидения. А теперь еще эта глупость. Он хоть когда-нибудь понимал? — В ответе старец не нуждался. — Значит, быть по сему. Ему на замену я подыскал другого. С ним вам следует действовать быстро. Теперь он станет очень опасен. Пойдет на что угодно, лишь бы спасти себя.
— Об этом уже заботятся, — ответил Седжвик, тут же обратившийся к Вотапеку: — Ты понимаешь, что то же самое относится теперь и к Элисон.
— Это совершенно неверно. Он знал, что делал, — заговорил Вотапек. — Он точнознал, что делал.
— Да, но логика та же. Любая связь меж нами — и все планы разлетаются в пух под самым нашим носом. — Седжвик помолчал. — Не все из нас готовы ждать ещетридцать лет, чтобы воспользоваться случаем повторить все снова.
— И полагаю, ты имеешь в виду, что Темпстен — это целиком моявина…
— Я ничегоне имею в виду. Я утверждаю только одно: в такое время мы не можем рисковать ничем. Мы оставляем ее в покое — и вполне можем принести в жертву то, что вот-вот создадим. Ты бы предпочел ее этому будущему?
Вотапек по-прежнему стоял у окна, даже не думая оглядываться на остальных в комнате.
— А вы бы мне это позволили?
Они проделали миль двадцать в обратную сторону, пробираясь дорогами, о которых, как уверял Джефф, даже местная полиция очень плохо знала. Сара уверила его, что ее друзья, несомненно, пустят в ход такую же уловку, какую замыслили в Глендоне, а потому убедила водителя направиться на север, подальше от города, чтобы ей снова с ними не столкнуться. Тот поначалу упрямился, настаивая, что доставит ее до самой Мексики, однако Сара убедила парня, что «Пугало», хоть и чудо механики, все же изрядно бросается в глаза, а потому вряд ли доберется до южной границы без очередных помех. Джефф, проведя несколько минут в молчаливых рассуждениях, пришел к тому же выводу. Он свернул и двинулся по более живописной дороге к городку под названием Паламетто.