Заговор Ван Гога
Шрифт:
Хенсон подождал, пока Эсфирь не достигнет дальней двери. Девушка прильнула к ней ухом, прислушалась, затем махнула ему рукой. Он быстро пересек коридор и занял позицию с противоположной стороны. Через щель у косяка тянуло холодом. Он осторожно посмотрел внутрь: яркий и узкий пучок света на фоне оштукатуренной стены, а больше ничего. Он скорчил гримасу и развел руками. Эсфирь знаком велела ему отодвинуться назад.
Девушка поставила ногу на верхнюю ступеньку и легонько подпрыгнула, заглядывая в не полностью прикрытую смотровую щель. Хенсон вопросительно вздернул на нее брови.
Она отрицательно помотала головой.
– Я
Эсфирь кивнула.
Хенсон встал так, чтобы голова оказалась у дверной петли, а девушка низко пригнулась к полу с противоположной стороны. Он начал отсчет, выкидывая пальцы. Раз, два…
И обеими руками с силой толкнул тяжелую дверь. Эсфирь вихрем метнулась внутрь, шлепнулась животом на бетон и, краешком глаза заметив что-то слева, тут же развернула туда пистолет.
Впрочем, человека там не оказалось. Только мраморная голова какого-то римлянина, а может, и святого закатывала свои слепые глаза к небу. Сама голова покоилась на простеньком черном пьедестале в стеклянном ящике и освещалась галогенной лампой с потолка.
В метре от скульптуры на стене висело средневековое распятие с крупными, грубо обработанными гранатами, а еще дальше – гравюра с изображением голландского торгового корабля. Между ними, под картиной с фламандской свадебной сценкой, гудел осушитель воздуха. У противоположной стены находилась широкая музейная витрина, где под ярким освещением были выставлены: манускрипт с кельтскими письменами, прикрытая золотистой тканью Тора и несколько средневековых шахматных фигурок. Над витриной – полотно в стиле Рубенса, изображавшее трех поющих сатиров и пышную богиню, которую толстенькие херувимы засыпали цветами.
Но самое важное находилось у центральной стены. Здесь, посреди полукруглой ниши, стояло модернистское кресло с подлокотниками в форме распростертых крыльев альбатроса.
В кресле, спиной ко входу, неподвижно сидел Турн. В своем пальто он напоминал мешок. Правая рука бессильно свешивается к полу. Такое впечатление, что хозяин дома мертв. Хенсон нагнулся к нему и собрался было поискать пульс, но, мельком бросив взгляд перед собой, замер.
На него смотрел какой-то человек. На задней стене ниши висело три светильника, и все их лучи сходились в одну точку. На автопортрет Винсента Ван Гога.
– Это из «Де Грута»? – спросил Хенсон.
– Две пуговицы, – ответила Эсфирь. – Как на рисунке.
Волшебный момент нарушил Турн, извергнув из себя хрипящий выдох, и Хенсон присел на корточки, чтобы подобрать с пола крошечный стеклянный пузырек.
– Нитроглицерин, – сообщил он, прочитав этикетку.
– Умер?
Хенсон посмотрел на Турна и заметил легкое подрагивание головы.
– Не совсем.
– Уйдите от меня, – промычал Турн.
– Вам нужен врач, – сказал Хенсон.
Эсфирь шагнула вперед и увидела, что в мясистой ладони Турна зажат револьвер. Она тут же вскинула свой пистолет и отскочила назад.
– Бросай оружие! На пол бросай!
Хенсон растопырил пальцы обеих рук и знаками предложил старику опустить револьвер.
– Доктор Турн, давайте успокоимся…
– Назад, – приказал тот.
Хенсон поднял руки повыше и отступил на пару шагов.
Не сводя револьвера с Мартина, Турн тяжело поерзал в кресле и, отталкиваясь одной ногой от пола, развернул кресло к Эсфири.
– И что вы собираетесь делать? – Он хмыкнул. – Убить меня?
Турн закашлялся и потер лоб толстыми, похожими на сосиски, пальцами.
– Да, если не уберете свою пушку.
– О, я ведь очень стар, – сказал он. – Сдается мне, умереть здесь будет ничуть не хуже, чем в каком-то
– Здесь? – насмешливо переспросила Эсфирь. – На своем рабочем месте, значит? Посреди нацистской пыточной камеры?
– Я-то никого не пытал. Здесь – значит на глазах у Винсента Ван Гога. – Он с трудом втянул воздух. – На глазах человека, который понимал все и вся.
– Мы могли бы позвать врача, – предложил Хенсон.
Турн помотал головой.
– Не лезьте ко мне. Через несколько минут мое сердце взорвется, и вы сэкономите пулю.
– Да разве у вас есть сердце? – разозлилась Эсфирь. Лицо старика передернулось.
– Ах, как вы праведны, барышня… А что бы вы делали в сорок третьем? Кто дал вам право судить меня?
– Что бы я делала? Я бы, во-первых, сначала оказалась здесь, а потом в печи, – ответила Эсфирь. – Но быть им пособницей?!
– Ja, ja. Конечно. Вся в папочку?
– А Мейер-то при чем?
– Да при том, что крыса он, – ответил Турн. – Шел на что угодно, лишь бы выжить. Вас и на свете бы не было, кабы не я.
Пистолет в руке Эсфири затрясся.
Турн повернул голову к Хенсону и улыбнулся.
– Правда всегда горька, а? Бедный, бедный Сэмюель Мейер… Ха!
– Это он был Стефаном Мейербером?
– Как-как?
– Стефан Мейербер.
Турн прищурился.
– Его звали Сэмюель Мейер. Бродяга, перекати-поле. Как-то раз появился в Бекберге. Работал в пекарне, что в еврейском квартале, пока не начал заигрывать с женой булочника. Тот, естественно, выкинул его на улицу. Весь город над ним потешался и швырял ему хлебные корки, как бездомному псу. Но куда он мог деться? Человека без документов могли арестовать в любой момент. И хотя немцы в Бекберге появлялись редко, вся остальная Голландия ими просто кишела. Он-то знал, что делают с бродячими евреями, и потому старался хоть как-то прожить у нас. Прошло некоторое время, и его попросту перестали замечать. И даже забыли о том, что у него есть уши. О да, один бог знает, сколько секретов может выведать бомж, отираясь под окнами! К тому времени, когда прежний хранитель музея позволил Мейеру поселиться в старой мастерской, немцы уже решили занять город. Я ему намекнул, что собираюсь сдать его немцам. В ответ он предложил мне взятку. Да такую, что я мог рассчитывать на благосклонное отношение штандартенфюрера Штока. Всякий раз, когда Мейер приносил мне информацию, я разрешал ему пожить еще немножко.
– Он предавал свой народ? – спросила Эсфирь.
– Я знаю, он иногда попросту врал. Порой сдавал тех, от которых – как ему казалось – я сам был не прочь избавиться. Но ведь тем, кто работал в Schutz-staffel, было все равно. Неважно, пойман ли настоящий враг. Главное, чтобы всепроницающий страх вечным дождем сыпал на нашу землю. Впервые в жизни люди боялись меня… Потом я стал хранителем музея «Де Грут». Подсидел своих начальников в партии. Женился, причем очень удачно.
– Надо полагать, перед вашим очарованием никто не мог устоять? – сказал Хенсон.