Заговор Мурман-Памир
Шрифт:
Юльды-Макашоты — путь страданий.
Камень рассыпался от вечной смены мороза и зноя. Узкая тропка — только барану пройти — вздымалась и падала. Ни признака мостов: лошадей гнали прямо в бурную водоворотистую ледяную воду.
А к тому же страшно спешили. Спать старались в седлах, на ходу. Только, когда от усталости совершенно обалдевали, сваливались на несколько часов в какой-нибудь случайной юрте. Но пока «назир» спал, Садык-Джан неусыпно сидел рядом, сжимая рукоятку кинжала, зорко следя
Когда смертельная усталость и редкий воздух высот особенно скручивали Бурундука, он представлял себе лежавший далеко впереди Назир-таш, и ощущал некоторую неловкость в спине, между лопатками. После этого выпрямлялся в седле.
Спешить было необходимо. Коротая досуг в пути разговорами, Бурундук точно выяснил местонахождение аула, в котором русский шайтан производил опыты: небольшая долина в ближнем Памире невдалеке от ледяного озера Кара-куль. Нашел долину на имевшейся карте, нашел и путь, по которому надо было идти к ней.
Но Бурундук спешил бы и осторожнее был, если б знал, что в расстоянии трех дней пути позади него на лошади, украшенной сбруей кованого серебра, в расшитом седле, едет стройный молодой всадник, с небольшой черной в колечках бородой, на правильном, почти арийском лице.
В кишлаках и аулах этого всадника окружали знаками почета и внимания. Он же, закусив губы, хмуро спрашивал:
— Кто видел русского и мальчика, с ними Ходжимрота и Рахманкуля из Оша?
И всюду получал точные сведения.
Только быстрота хода избавляла временно путников от встречи с ним.
Назир-таш…
Ну, и местечко! Брр…
Дорога, словно в кольцах, сжата провалами и утесами. Бездны открывались под ногами. Иззубренные, осыпавшиеся пасти, полные зубов, источенных временем. Луна, небывало огромная, сияла и змеилась в гладких, отполированных осыпями, скатах.
На рысях прошли стиснутый шапками скал мрачный перевал. Ниже дремало утопленное в луне селение.
— Эффенди позволит здесь остановиться, здесь у нас ашне (приятели)!
— Нет, вот вам на чай, если проедем не останавливаясь!
Селение проскочили даже на карьере, словно тени, ни одна собака не пролаяла.
Медный рассвет.
Прошли ложбину, до краев наполненную туманом, углубились в новую чащу скал. Отлегло от сердца. Надолго ли?
А через два дня всадник, на расшитом седле, кусая губы, щипал бороду, сгонял тонкие брови в одно зловещее пятно на лбу:
— Кто же видел русского и мальчика, с ними Ходжимрота и Рахманкуля из Оша?
— Прости, повелитель, такие не проезжали!
Только старуха подошла, доставая рукой землю.
— Перед рассветом проскакало четверо, как шайтаны, прости, светлый, как звезда Иштар, думали, пастухи!
— Джелдошляр,
Зацокали копыта.
Еще через несколько дней. Как это случилось? Бурундук узнал, что за кучей бедных провшивевших юрт дорога разветвляется.
— Эффенди, есть отсюда дорога на ту сторону, прямо через скалу, а есть другая, два дня обходу. Где эффенди пожелает пройти?
— Конечно, прямо, зачем вы спрашиваете.
— Эффенди говорит, не зная сути дела. Надо увидать прямую дорогу.
Увидели. Остановились. Подумать, действительно, не мешало.
Прямая дорога с места уходила почти вертикально вверх. Желоб, набитый толченым снегом. Кони храпели и косили глазом.
— Да ведь, во время оттепели, это должен быть водопад, ни больше, ни меньше?
— Эффенди прав.
— Да кто же по этой тропе ходит?
— Раз в десять лет по ней ходят, и то баранчуки, люди, кому жить надоело.
— Ну. поедем кругом!
Тронули лошадей.
А через сутки здесь же распоряжался джигит с черной бородой.
Невысокий, кривоногий киргиз склонился, напялил лохматую, порванную шапку, сел на кривоногого же конька, и конек, осторожно перебирая ногами, медленно-медленно пополз прямо вверх по желобу. А снизу все смотрели и смотрели, пока посланный черным червяком не пропал в облаках.
Аллах не дал в эту ночь и в следующую ни бури, ни снега, ни оттепели. После этого сразу и заметно положение путников изменилось. Какие-то люди по ночам подходили и упорно заглядывали в лица спящих, пока мальчик не кидался на них с кинжалом.
Чуть слышно шурша по траве, кто-то полз и полз к стоянке, пока не подымали тревоги. Пастухи делали проводникам со скалы непонятные знаки. Лица же проводников становились мрачнее, — а по временам проводники были преувеличенно любезны.
Наконец…
После полудня бегущие тени облаков стали частыми и все кругом рябило, как в мятель на севере. Ветер дул в лицо бешено, то свергаясь со скалы, как с раскаленной плиты, то морозно. Трудно было держаться в седле. Бурундук дремал. И вдруг проснулся, крепко схваченный двумя парами сильных рук. Два незнакомых киргиза стояли по сторонам. Проводники были неподвижны и молчаливы.
Другие безуспешно погнались за мальчиком, поскакавшим куда-то без дороги, по хребтам и склонам. К вечеру по той же дороге, только в обратном направлении, ехали три всадника. Средний Бурундук, со связанными позади руками и ногами, привязанными к стременам. По бокам Ходжимрот и Рахманкуль. Разговоры и просьбы уже наскучили. Обещания новых — «на чай» были бессильны.
— Иок — (Нет)! Твои деньги — наши деньги.
— Не найдете, дьяволы!
— На куски разрежем, а найдем! Из горла вынем!